Ужасное слово

Ли любит так делать — рубить с плеча. Она любит ставить цели и далее ставить мать перед фактом их неминуемого достижения. Руфь пьёт разогретый в микроволновке чай. Напротив неё Ли, её взрослая и умная Ли, делает то же самое без жалоб и пререканий. Руфь кротко улыбается. Ей больно улыбаться, потому и глаза стали стеклянные — такие, как обыкновенно бывают у дочери. Но Ли не больно улыбаться. Она просто не совсем умеет. — Ты уверена? — спрашивает Руфь, делая очередной глоток. — В местном колледже нет ничего плохого. Тебе обязательно рваться далеко… и рваться в пекло? Отметив последний оборот речи, Ли качает головой: — Я буду молиться, мама. Я не забуду. Бог меня защитит. Улыбка почти слезает с лица. Руфь прячется за кружкой. Где-то внизу Коббл издаёт короткий, хрюкающий смешок. Она прочищает горло и стряпает в меру радостное выражение: — Я в тебя верю, дорогая. Больше ни во что. Слишком много лет прошло. Утекло слишком много крови. Кукольник всё хихикает себе в подвале. Руфь обнимает дочь на прощание и отпускает с Богом, которому не доверяет. В пустоте кухни она допивает чай и подумывает даже открыть дорогой виски, подаренный однажды чрезмерно благодарным пациентом, чтобы раз и навсегда заглушить пробравшиеся к черепу вибрации — Коббл просто обхохатывается в своих чертогах. И чем сильнее его пьяный смех, тем сильнее и неприятнее пульсирует её голова. Ходуном идёт весь дом, когда она, держась за стены, ползёт к подвалу и спускается по лестнице, вставшей поперёк горла. Замуровать бы, замуровать бы вход… — Перестань, — говорит она ему, встав на предпоследней ступеньке. Впервые затихнув, он разворачивается к ней на скрипучем стульчике с колёсиками. В руках тонкая иголка размером с её мизинец, которой он обычно прошивает мельчайшие детали одежды для своих кукол. — Я не слышу свои мысли сквозь твои приступы любви к человечеству. Отрывистый смешок. — В ФБР она собралась, — тянет Коббл нараспев и давится кашляющим смехом. — В ФБР твоя сладкая Ли! А знаешь, что там делают, Руфь? — бросает он весело, опустив взгляд к иголке и хлопотливо вдевая чёрную нитку в ушко. — Что в ФБР делают? Никогда не угадаешь! Меня там ищут, Руфь. Нас там ищут. — Замолчи, — говорит Руфь на выдохе. Приказной тон его только веселит. Она проводит по лицу уставшей рукой и словно трещит по швам: — Замолчи же ты, замолчи… — Нас там ищут, — продолжает он, подаваясь на стульчике вперёд. — Тебя и меня. И Ли тоже пустится на поиски, Руфь. Тоже пустится, тоже. Не сомневайся даже в этом. — Заткнись! — вскрикивает она, топнув ногой. Но он не затыкается: — Кровавый след приведёт её к тебе, к твоему истинному лицу приведёт. И к уродливой правде материнской любви… Дальше Руфь не совсем отвечает за себя. Не будет отвечать. Отвечать не хочет. Она сходит со ступенек и быстро находит глазами тускло-фиолетовую вазу, куда Коббл складывает любые продолговатые предметы вроде ручек, кисточек, иголок. Спиц. Тонких и острых. Одна такая блестит, манит к себе, и Руфь хватает её. Не дав кукольнику опомниться, она возвышается над ним, всё ещё сидящим на стульчике, и спицу эту приставляет к груди напротив мечевидного отростка. Коббл глядит на неё снизу вверх — мечтательно, забвенно. — Я Богом клянусь, — опасно шепчет Руфь, наклонившись ближе, — что проткну тебя насмерть, если не перестанешь. Кукольник обхватывает её запястье своей медвежьей рукой и надавливает, чтоб спица прошла сквозь ткань его одежды. Она в ужасе замирает. Он улыбается. — Каким богом? — спрашивает он хитро, маниакально. — Каким богом, Руфь? Каким богом ты об этом клянёшься? Бог для праведных, Руфь, Он с праведными только, этот Бог. Ты не праведна, да ведь, Руфь? Она истерично старается отстраниться, но он удерживает её руку самой стальной хваткой. Бордовый джемпер испорчен полностью и навсегда: спица трясётся и ходит туда-сюда, расковыривая всё более широкую дырку. — Ты можешь меня убить, можешь, — согласно кивает Коббл, словно прозвучала некая предыдущая реплика, обязывающая выразить согласие или протест. — Эти глаза твои так говорят. Они слишком многое увидели, а руки твои, — сжимает он их в такт словам, а внутри неё ухает сердце. — А руки твои могут столько же вещей, сколько глаза твои видели. Одно отверстие, Руфь, всего лишь одно. Но если ты меня убьёшь, наш общий предводитель найдёт кого-нибудь другого для грязной работы. О да, да… Он найдёт другого, и этот человек тебя разыщет. Этот человек придёт за твоей сладкой Ли, за девочкой твоей хорошей. И никаких сделок больше, Руфь. Никаких сделок. Никакой сделки и не должно было случиться, Руфь… Спрятав коварный крысиный взгляд, кукольник резко отпускает её и возвращается к своей миниатюрной иголке. Руфь чуть не врезается в полки высотой во всю стену, набитые деталями и пластиковыми конечностями, и вместо этого шатко опускается на колени. Спица всё ещё зажата меж пальцев. Красным бликом проскальзывает мысль: а если выколоть себе глаза? Выколоть и ничего больше не видеть. Выколоть и быть признанной в округе сумасшедшей, но остаться для Ли хорошей матерью. Руфь бросает спицу на пол, всхлипывает у ног Коббла и тут же прикрывает рот рукой. Он не злится. Не реагирует даже, продолжая совершенствовать швы на платьях новой куклы. В видящих до сих пор глазах темнеет — ей поплохело. Пошатнувшись, она падает на бок и ударяется об жёсткий пол. Кукольник мельтешит над ней одним огромным пятном, и находит она себя часами позже на его матраце, который собирает пыль в краснеющем углу подвала рядом с шипящим серпентарием. Спица убрана в ту же самую вазу. Коббл продолжает шить на стульчике, между делом изредка посматривает на Руфь и сверкает нелепыми круглыми очками. Когда она подаёт признаки жизни и механически шевелится, словно наутро после шумной пьянки, он говорит: — Не забывай про смену с утра, Руфь. Она кивает. Он тоже кивает. — Воду, — предупреждает он. — Воду. Воду не разлей только. Она осматривается. Рядом с матрацем стоит запотевший стакан ледяной воды, который она незамедлительно берёт и осушает залпом. Холодные капли стекают по шее, проникают под кофту и впитываются в ткань лифчика. Она не благодарна. Она не может быть благодарна. Ей не за что его благодарить. Он разрушил ей всю жизнь. — Я правду лишь сказал, — говорит он опять и в противовес необычайно серьёзному тону издаёт визгливое «ой!», когда подушечкой пальца натыкается на иглу. Хмурится, положив палец в рот. Выглядит до того смешно, что Руфь почти смеётся. — Это всё правда, Руфь, — продолжает, жуя свой палец и шепелявя. — Правда всё. Хоть сколько злись ты. — Имею право, — хрипло возражает Руфь и старательно смотрит на него. Три Коббла перед её глазами пытаются сойтись в одного истинного. — Право имеешь, — преувеличенно вздыхают все трое. — Спать иди, спать, — она хочет привстать, но он, уже один, выставляет в её направлении свою большую руку, как бы преграждает путь. — Здесь, Руфь. Здесь. Не дойдёшь до своей кровати. А нести тебя если, нести… — Нет. — А я о чём! — гадко хохочет он. Руфь бездумно падает обратно на подушки. Она не задаётся вопросом о том, где будет спать сам кукольник — или считает, что не задаётся. Шипение змей баюкает её. Приглушённые звуки возни и ударов металла погружают в сон до самого утра. Просыпается озябшая и помятая. Молча проходит мимо трудящегося Коббла, не сомкнувшего за всю ночь своих глаз, украшенных весёлыми мешками. Он машет ей вслед, пока она поднимается по лестнице в мир живых. Скрипя больной спиной, уходит волонтёрить в мелкую частную клинику: помогает, с чем позволят помочь, подменяет медсестёр и даже проводит забор крови у страждущих доноров. На удивление, Коббл никак не комментирует данное времяпрепровождение. Никак не комментировал и раньше. Иногда он умеет молчать. Придя домой, — ужасное, конечно, слово — Руфь непонятливо оглядывается у входной двери. Как-то вкусно пахнет. Этим веет с кухни. Она проходит внутрь и видит кукольника, комфортабельно расположившегося за обеденным столом. Он, не спавший до сих пор, невозмутимо пьёт кофе и что-то ест. Заметив её в дверях, салютует ей ложкой, которая в его ручищах выглядит совсем крошечно, как посуда для домика Барби, из которого Ли давно уже выросла. — Лазанья, Руфь! — торжественно объявляет он. — Мамин рецепт. Налетай, налетай… Если хочешь, то налетай. Она молча идёт к столу и молча садится. Само собой так получается, что Коббл её обслуживает: хлопотливо накладывает среднюю порцию и наливает апельсиновый сок из коробки, которой этим утром в холодильнике не было. Локтями Руфь упирается в стол, а лицо прячет в ладонях, словно молится над едой. Кукольник продолжает есть и пить, что-то себе одержимо приговаривая. Самая недавняя кукла почти готова. Скоро новая семья. Он разрушил ей всю жизнь. Он предусмотрительно поставил рядом с ней воду, когда она упала в обморок, и догадался никуда её не уносить. Но он разрушил ей всю жизнь. И он приготовил лазанью по рецепту безымянной и безликой матери. И он разрушил ей всю жизнь. Руфь опускает руки — в этот раз физически; духовно и психологически она это сделала уже давно. Он уродлив. Волосы сожжены в сухую белую солому, а лицо его пластилиновое, перемолотое несколькими пластическими хирургами, которые прямо во время операции спорили о том, какого результата пытаются добиться. Она не знает, действительно ли замешана пластика, потому что не спрашивала. Что произошло — тоже не знает, потому что не спрашивала. Он уродлив. Да, он уродлив, но он не стесняется неуместных улыбок. Всё его тело неповоротливо, его конечности гротескны и неудобны. Огрубевшие подушечки пальцев все исколоты из-за истинно элегантных потуг — медведь выучился мастерски танцевать на пуантах. Она тоже уродлива. Она очень, очень уродлива и не может лишний раз взглянуть на себя в зеркало. Но выбора у неё не было. Его никогда не было. Руфь берёт поданную вилку и погружает в рот маленький кусочек лазаньи. Всё во рту взрывается. Выделяется слюна, челюсть болезненно сводит. Ей хочется сплюнуть, но не потому что не угодил вкус. Ровно наоборот. Коббл тихо наблюдает за её реакцией, шелестит бумажной версией новостной газеты; их, должно быть, продают теперь как раритет. Он так и продолжает попивать кофе, рассудив, что гробовое молчание и неторопливое опустошение её тарелки — самый лучший комплимент его стряпне. Улыбается каким-то ненормальным образом, трясущимся образом, будто улыбка таит в себе разбухший смех, что вот-вот разорвёт ему рот. Она продолжает медленно и аккуратно уплетать лазанью убитыми медсестринской работой руками. Коббл ничего не спрашивает. Он вообще не говорит лишнего, только понимание слова «лишний» у него особенное: так получилось, что все свои сумасшедшие речи он как раз таковыми и не считает. Удачно. Он не единственный сумасшедший в этом доме. Ужасное, конечно, слово. Руфь многозначительно откладывает вилку в сторону. Газета шелестит. Чашка с кофе приземляется на блюдце. — Если никакой сделки не должно было случиться… — хрипит она; прокашлявшись, продолжает менее скрипучим голосом: — То почему случилась? Зачем… всё это, Дэйл? Вопрос его не удивляет. Говоря глобально, Коббла мало что удивляет. У неё самой за все прошедшие лета получилось удивить его лишь пару раз, один из которых — вчерашнее представление со спицей. И то: удивление или ликование? Шок или обожание? — Твои глаза, Руфь… — отвечает ей Коббл ангельским шёпотом, а взгляд остро и влажно сверкает. Этого быть не может. — Глаза твои. Ведь глаза у матери уже не как прежде, когда умирает её дитя. Я не мог просто взять и потратить в никуда твои глаза. Если бы сделала сейчас глоток сока, он бы весь оказался на лице и одежде кукольника. Руфь сглатывает. Коббл продолжает: — Очень многим до тебя, очень многим, Руфь, давался тот же самый выбор. Никто только, понимаешь, никто не выбирал присоединиться. И начальство любимое моё, ну наше, сказало больше этот выбор не озвучивать. В нём смысла не было, не было совсем, хотя в чём есть этот смысл? В любом случае-то, значит, я и перестал его озвучивать, перестал я вот, — Коббл берёт паузу, чем заставляет Руфь посмотреть в его крысиные глаза, мокрые тоже по-крысиному. Его лазанья ей совсем поперёк. — До тебя, — заканчивает он и роняет на пол свои смешинки невпопад. Прочистив горло, Руфь принимается чинно доедать свою порцию. Смотрит себе в тарелку — ни на сантиметр куда-либо ещё. Его это забавляет. Она слышит, что забавляет. Зря спросила. Зря, конечно, она спросила. — Есть более простые способы сказать то, что ты хотел сказать, — говорит она ровно, проглотив очередной кусок. И зря, конечно, она говорит. — О-о-о, — кукольник снова улыбается, в этот раз туповато и сонно. — И что хотел? — Что ты не хочешь быть один, — Руфь продолжает смотреть себе в опустевшую тарелку, но на периферии видит, как могучие, налитые кровью пальцы напряжённо сминают края газеты. Коббл легкомысленно мычит, словно бы взвешивает её слова в уме. — Ты и права, может, — признаёт он, выразительно кивая. — Может, может. Но не только во мне дело, совсем не так. Быть один, быть один… я мог бы выбрать кого угодно, чтобы так не быть. Кого угодно. Если бы я этого хотел исключительно, то кого угодно. Были же другие, — вкрадчиво объясняет Коббл, подавшись в воспоминания. — До тебя были другие. — Но ты выбрал меня, — Руфь с трудом поднимает взгляд на него. Впервые за всю трапезу они так прямо и без препятствий заглядывают друг другу в глаза. Хоть и улыбается своей невозможной пластилиновой улыбкой, Коббл грузно выдыхает и первым разрывает контакт. — Кукла скоро будет готова, — возвещает он без особой надобности и залпом допивает кофе, противно причмокивая. — Проследи, Руфь, чтобы и ты тоже. Тоже готова была. Не дожидаясь ответа, он встаёт из-за стола и убирает за собой, словно и не было его здесь никогда. Даже моет использованную посуду, чтобы не отягощать Руфь долгим мытьём за обоих. Хотя она сомневается. Она сомневается, что в этом жесте есть нечто скрытое. Ничего скрытого в этом жесте нет. Но во взгляде его, в этом последнем взгляде, было много. Коббл энергично проходит мимо Руфь, чтобы вернуться в мастерскую к любимым мертвецам. Она склоняет голову к плечу, как бы делает полуоборот, преследуя его необъятный силуэт. От него всё ещё смердит, но она совсем потеряла нить и не помнит, когда перестала замечать запахи, замечать чудовищность и замечать абсурдность. Когда начала заменять человечность пластиковым наполнителем. А Коббл? Когда это начал делать он? Ведь он был кем-то до. Кем был он до? Кем был этот Дэйл Коббл, этот человек, который смеётся? Так смеются те, кто раньше много плакал. Но скидка за это не предусмотрена. Скидки не будет ни ей, ни ему, и у огненных врат их двоих встретят, как надобно встретить старых друзей. Руфь моет за собой посуду. Слёзы теряются в пышной пене от моющего средства. Он не смеётся. После их знаменательного разговора на кухне Дэйл Коббл несколько долгих дней не смеётся, и несколько долгих дней Руфь Харкер держит себя в руках, чтобы ненароком не взмолиться о его смехе, без которого до тошноты пуст её дом. И это ужасное, конечно, слово.