ни на секунду

ᅠᅠᅠ— Ты слишком жесток. ᅠᅠᅠ— Да брось, я лишь сказал, что хочу перерезать глотки чертовым отродьям. Маттиас хмурится. Убивать — все равно что руки в чернилах марать вместе с рукавами белой рубашки. Несказанно глупо и абсолютно бессмысленно. Пусть Флориан всегда был резок в словах и поступках, до такого опускаться все равно нельзя. ᅠᅠᅠРазве за этим оба они вступали на службу? ᅠᅠᅠРазве за этим присягали на верность короне? Осознавать, что столь дорогой человек собирается стать убийцей — все равно что глядеть на горящий город и не делать ровным счетом ничего. Просто смотреть на падающие балки и срывающихся с крыш людей, голову в бок наклонив. Безысходность охватывает неприятно ледяной рукой за шею. Душит-душит-душит, и он, Маттиас, пальцами зарываясь в светлые волосы, выдавить более не может ни слова. Он бы хотел покончить с разбоями, но гораздо более гуманно. Тюрьмы, суды, приговоры, но никак не ответный разбой, пусть заканчивается он только на разгроме чужих кораблей. “Это неправильно” — кричит что-то внутри среди собственных покоев. “Это отвратительно” — звучит в голове и читается среди плотных штор. Но Флориан ведь не послушает, верно? Глупо надеяться что такой, упертый как осел человек, внезапно изменит свою цель из-за одной только просьбы. Он ведь гроза морей в собственной голове, король без короны. Всегда таким был. С самого первого дня знакомства на балу, где вместо разговоров о политике и заслугах за руку забрал в сад целоваться. Так глупо и странно, но тепло и приятно, что Маттиас тот вечер помнит до мелочей. А что сейчас? Сейчас разлука. Как в романе книжном или рассказе красивой дамы. Если Флориан отправится туда, плавать среди океанов в поисках морских волков, то как скоро вернется? Или вернется ли вообще? ᅠᅠᅠОмерзительно. До такой степени, что кажется, будто бы сердце — гниющий орган. Может, потому Маттиас за рубашку хватается, крепко и впивается пальцами в дорогую ткань? ᅠᅠᅠ— Тш-ш, они пираты, понимаешь? Я все еще все буду делать на благо короне, — Флориан здесь, аккурат перед кроватью щекой прижимается к худому бедру. — Матти, я ведь поступаю правильно, как ты не поймешь? — Трется, целует бледную кожу, тепло оставляя за собой. Вот только в голове Маттиаса — горящий город. Алым цветом перед глазами, а после — тлеющей свечой. Лишать людей жизни во имя. . .справедливости? Глупость. Может, он и сам не герой и не какой-нибудь чиновник, однако какой смысл становиться линчевателем, если за это не будет ничего, кроме скорой смерти? Таких гордецов в могилах без имен хоронят да забывают уже через пару лет. И пусть Маттиас — великий эгоист — Флориана он так просто морям и пьянчугам отдавать не собирается. По крайней мере думает так, пока мысли не становятся одним скользким комом, словно тиной покрывшись. Холодные простыни, потухшие свечи и горячие ладони, касаниями которых медленно покрывают все тело. Плевать, что убийство — грех, все равно, что кто-то считает иначе. Флориан затыкает его крепкими поцелуями на бедрах, скрепляет слова свои почти синими следами и поступает так, как сам того желает, разговорам предпочитая череду рваных вздохов, сорвавшихся с чужих губ. Самодур и глупец? Быть может. А еще любовник хороший и моряк отменный. К тому же пессимистичное куда менее важно, чем оптимистичное, верно? И пусть Маттиас не дается в руки совершенно, вьется на простынях как змей и руки тянет, обнимая так отчаянно, словно более никогда не сможет свидеться с ним. Наверняка в голову себе вбивает что-то плохое опять. Как, впрочем, и всегда. Это поправимо. Ведь он всегда замолкает, когда обнажается и телом, и душой. ᅠᅠᅠ— Не бойся, я вернусь уже через месяц.

***

Желая покончить с пиратством, он потопил несколько десятков кораблей. Переполненный гневом и жестокостью, юный капитан, был умен и резок. По крайней мере так говорили на Тортуге за бутылкой рома и обществом падших женщин. Впрочем, оставшиеся пираты, желающие отомстить обидчику и вернуть былые времена, впервые за долгие годы приняли решение объединиться в кровавом сражении, но вскоре поняли, что дело гиблое. Им ли тягаться с “Немой Марией”? ᅠᅠᅠ— По левому огонь. Быстрее! Быстрее! — Тяжелыми сапогами по доскам. Флориан и бровью не ведет в ответ на истошные вопли, лишь упиваясь видом на падающие мачты. Все эти “пираты”, ха, идиоты, не знающие маневров и не знакомые с тактикой ведения боя! Капитаны, видите ли, страшные люди. Разве что на словах собственных же и в кабаках. Минус один, минус два, минус три. Теперь он понял, к чему была та череда скучных занятий. Собственный триумф, приправленный страданиями бедняков и идиотов, возомнивших себя морскими королями. Что же, их час настал прямо сейчас. Об этом гласят со свистом летящие ядра, которые таранят дерево судов. Взрыв за взрывом. Прыгающими за борт людьми в надежде спастись. А Флориан лишь скалится. Довольно и гордо, как подабает герою, который наконец отомстил всем тем, кто разорял его родной город из года в год. ᅠᅠᅠ— Капитан! Они просят пощады! — Окрикивают снизу, когда срывается с верхов последний черный флаг. Пиратам не тягаться с лучшими кораблями страны. Только раны латать на Тортуге и плакаться о своей жалкой судьбе в пышные юбки — если, разумеется, они смогут до них добраться. Вкус победы сладок. Металлом да порохом в воздухе, сопровождаемым ухмылкой. Срывается на полуразрушенную палубу последний черный флаг. Выжившие — и раненые, и больные — на шлюпках плывут по потемневшим волнам. Обычному человеку их должно быть жаль. Маттиас вон, например, отпустил бы “бедолаг”, вот только Флориан еще давно решил покончить с этой чумой. С каждым кораблем по отдельности. ᅠᅠᅠ— Пощады? Не слышал об этом. Удар сапогом и два победных хлопка в ладоши. Расстрел. А далее триумф. Долгожданный, когда команда восхваляет своего капитана и поднимает сабли вверх. Запах крови и океана, сопровождаемый упавшим грузом с плеч. Ведь он одолел абсолютно всех. Ну, по крайней мере думал так, не обернувшись на выплывающий из-под туманной завесы черный флаг.

***

Вот-вот должен прийти корабль. Под туфлями новыми сменяются лестницы ступени, и Маттиас не считает их на этот раз, провалившись в мысли свои. На правой руке — перчатка с левой руки. Просто потому что он все еще до конца не понимает, как вновь взглянуть в те светлые глаза. Флориан — бравый капитан, потопивший десяток кораблей. Все наверняка ждут его с почестями там, на пристани, средь синего неба и светлых вод. Нужно быстрее побежать. Улицу за улицей пролетать, захватив с собой букет голубых цветов. Столь красивых и нежных, как собственные чувства, столь хрупких, ведь Маттиас уже неделю как не мог найти себе места. Еще чуть-чуть, за угол буквально, и будут видны мостки. Совсем немного и вот он вновь будет обнимать капитана, а после поведет обедать и наконец расскажет обо всем, что понял, что надумать успел: о переживаниях от скорой встречи, о теплых эмоциях, которых не доставало в окружении свеч спальни, о разлуке, о том, что, быть может, Флориан и прав, но в этот раз точно никуда не уплывет. Чувства пробирают до подрагивающих пальцев и спертого от бега дыхания. Шаги его легки, а рубашка белая, пронизанная золотыми нитями, совсем сбилась от подобной спешки. Совсем немного. И они встретятся. Совсем чуть-чуть и. . . Тишина. Нет ни толпы, ни цветов, ни криков. Лишь молчание, странное, задумчивое, гробовое. Маттиас замирает. Может, время не то? Может, день? Может, с ума он сошел от ожидания или заработался среди ученых, забыв заветную дату? Он думал, что сегодня — праздник, возвращение важного для столицы человека, но нет. Обычный день: все те же торговцы да рыбаки. Впрочем, может, Флориан прибыл раньше или прибудет позже? Эти зеваки всяко знают. ᅠᅠᅠ— Простите, а разве не сегодня должен прибыть капитан Брэнд? — Почти разочарованным вздохом, потому что что-то определенно не так. Тихо. Слишком тихо. ᅠᅠᅠ— Брэнд-то? Говорят, он умер неделю назад, — безразличием в ответ. Ведь к мертвым какие-либо чувства испытывать не положено. Торговец отворачивается к рыбе, а Маттиас из рук роняет букет. Что-то разбивается там, внутри. Вдребезги. Что-то очень важное. Что-то. . .невероятно хрупкое.

***

Он поклялся более никогда жизнь свою не связывать с морями и океанами, но два предыдущих дня прошли как в бреду. В лихорадке чертовой, в непринятии остром и болезненном, как горячка. В рот куска еды не лезло, в руках не держались вещи. Что-то было не то, что-то было не так! Ужасно. Безысходно и тоскливо так, словно там, под скалами, сгинул сам Маттиас. Мешок личных денег, наспех набранная команда и судно. Родительское, потому что сбережений своих на собственное не хватило. Маттиас отправился на поиски глубокой ночью, по слухам выведав координаты. Среди звезд и тихих волн, не сомкнув глаза за несколько суток, он все надеялся найти хотя бы намек на когда-то существовавший корабль, на подаренную короной лично Флориану “Немую Марию”, после появления которой Маттиасу было обещано объехать весь свет. Но нет. Волны сменялись волнами, одна смена другой, а Маттиас все искал среди молчаливого океана одного единственного капитана, мешая в сердце злость и горечь невыносимую как дешевый ром. В конце-концов, пришлось действительно уйти за этим странным напитком. Давиться им в трюме, мешая слезы со спиртом — а, по правде говоря, он даже не интересовался, из чего делается ром — и в конце-концов заснуть. Закутаться крепче в какой-то пыльный кусок ткани, которым были накрыты бочки. Проспать всего три часа. Или, может, два? И подскочить от удара сапогом. И криков. Истошных криков. ᅠᅠᅠ— Капитан! Капитан, там призраки! — Только и удалось услышать, прежде чем эти самые тяжелые шаги, ранее бушевавшие на палубе, послышались здесь. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠСон ли? ᅠᅠᅠБред? ᅠᅠᅠᅠᅠᅠКошмар? Маттиас глаза трет, пытаясь уловить быстро утекающее из-под пальцев время. Тщетные секунды, прежде чем возгласы окажутся близко, совсем-совсем близко, не давая ступить и шагу. Как на зло шпага осталась наверху вместе с мушкетом. Черт-черт-черт! Шарясь по карманам в поисках чего-то и забившись в самый угол, дабы не увидели, он тихо проклинает и поездку, и собственную глупость, и отвагу того, кого так и не нашел. А там, наверху, смолкает команда. Там смерть бушует, деля судно с самим морским дьяволом. Маттиас делает один глубокий вдох. Просто потому что с самого начала обрек и себя, и остальных на гибель. Просто потому что виноват. Только умирать страшно. Он жмурится что есть сил. ᅠᅠᅠ— Я всегда оставлял на палубе кого-то одного, чтобы ему было о чем рассказать, — до боли знакомый, но огрубевший голос. Уши режет. И что-то трескается снова. Непоправимо. Ломается на кончике чужой шпаги, которой голову поднимают за подбородок. ᅠᅠᅠ— Похоже, только тебе из нас двоих везет, — с краткой усмешкой. Все такой же нахальной. — Открой глаза, Матти, а после возвращайся домой. Флориан. Все такой же. Ну, почти. Разве что бесноватые кудри его теперь местами черные, а руки обрывками обгорелыми, словно листами бумажными, исчезают. Он шпагу убирает, наклоняясь, и тянет к себе. Кажется, впервые не так резко, как обычно. Маттиасу бы отвернуться, сказать бы, что тот сам виноват, однако тело не слушается от слова совсем. ᅠᅠᅠ— Ты. . . — только и удается выговорить. Горько всхлипнуть, замечая, как обгорел мундир и пострадала шляпа. Понимать, что все это может по-прежнему быть бреднями алкоголя, а еще тянуться, обнимая что есть сил и извиняясь между всхлипами. Потому что. . . Потому что душа болит. Невыносимо. И потому что руки Флориана ледяные так обвивают только крепче. ᅠᅠᅠ— Матти, не плачь, и пожалуйста, пожалуйста прости. Я был идиотом, — сожаление, как ржавый меч. Разве что поздно уже, назад всего не вернуть. От Флориана веет порохом и кровью. Чем-то страшным и невыносимо неправильным. Вот только слова его совершенно искренние. А еще его совсем не хочется отпускать. Ни на секунду. Пока только хватает сил.