Падение Одетты

      Долгие ночные репетиции — обыкновенное, вполне привычное дело перед громкой премьерой спектакля. Особенно эти приготовления нужны тогда, когда репетируешь роль, которая может стать твоей в последний момент, без всякого предупреждения, и ты веришь в такое чудо, хоть и понимаешь, что скорее уж небо упадёт на землю, чем оно случится.       Гакт танцует в пустом тёмном зале наедине с собственным отражением. Даже без музыки — она ему не нужна, он и так знает каждую ноту, чувствует её всем гибким телом, в тишине легче сосредоточиться, чтобы не упустить ни одной детали, даже самой мелкой. Нужен лишь мертвенный свет лампы и огромные, от пола до потолка, зеркала, которые окружают со всех сторон. В них Гакт пытается увидеть своё превращение в белого лебедя.       Все движения омеги наполнены невероятным изяществом. Повторяя чужую партию раз за разом, он оттачивает каждую эмоцию на порочно красивом бледном лице, каждый взмах длинных накладных ресниц, напоминающих крылья бабочки, каждый жест и каждый шаг. Всё должно выглядеть безупречно. Если шанс появится, он будет единственным. И нужно быть готовым им воспользоваться.       Образ Одетты идёт Гакту, что бы там ни говорил строгий режиссёр. Белый костюм, украшенная блёстками рубашка и лёгкие брюки, удивительно хорошо сочетается с его бледной кожей и растрёпанными длинными тёмно-рыжими волосами, а серебристые «перья» на веках загадочно мерцают в безжалостном свете. Гакт танцует легко и изящно, плавно кружится на пуантах, а иногда прыжком срывается со своего места будто в попытке убежать, как гонимая ветром пушинка, его тонкие длинные руки и хрупкие пальцы в белых перчатках похожи на крылья. А когда заканчивается воображаемая музыка, Гакт бессильно падает на колени, скрещивая ладони над головой. После чего, выдержав драматичную паузу, поднимает взгляд на зеркало перед собой и щурится.       Взгляд Гакта полон ненависти и бессильной ярости. Его глаза и вправду напоминают птичьи — хищные, горящие злым голубым огнём и налитые кровью, кажущиеся слегка раскосыми и удлинёнными к вискам из-за макияжа. Омега медленно прикладывает пальцы к зеркалу, чувствуя его холод сквозь тонкую ткань перчаток, наклоняется к стеклу почти вплотную.       — Неужели Аки сможет сделать это лучше? — его страстный шёпот эхом разлетается по пустому залу. — Одетта — это я! И Одиллия тоже! Самый прекрасный лебедь… Обе роли мои! Это должен быть мой бенефис, мой! Он обязан был дать мне этот шанс! Почему же…       Злые слёзы тут же приливают к глазам, и Гакт быстро моргает, чтобы они не потекли и не испортили так тщательно сделанный красивый макияж. Ему хочется ещё немного полюбоваться на себя в этом образе, таком близком и таком далёком одновременно.       — …Ошибаешься.       Мягкий и глубокий, но до боли холодный голос за спиной бросает равнодушный комментарий. Это так внезапно, что Гакт подскакивает на месте и резко оборачивается. Время подкатывает к полуночи, он был уверен, что все коллеги давным-давно разошлись по домам. Но нет, его партнёр Ацуши иногда так же безумен, как и сам Гакт, потому что стоит сейчас возле двери, скрестив на груди обтянутые чёрной водолазкой крепкие руки. Его острое лицо на её фоне выглядит ослепительно-белым.       — Аччан, — Гакт шумно выдыхает и пытается улыбнуться, хотя эта улыбка в зеркале больше смахивает на кривую ухмылку, выражая более близкую ему эмоцию. — Ты меня напугал. Что ты здесь делаешь?       — Я заметил, что ты стал задерживаться после репетиций. Стало интересно, чем ты тут занимаешься по ночам. Подумал даже, может, Кёмото-сану нравится проводить с тобой отдельные репетиции…       Ацуши подходит ближе, чеканя каждый шаг и стуча каблуками по гладкому полу. Изящным жестом принца подаёт руку и наклоняет голову. Гакт секунду смотрит на бледную ладонь с тонкими пальцами, прикрывает глаза и протягивает кисть в ответ, позволяя альфе без особых трудностей поднять себя на ноги. И тут же отворачивается, обнимает себя за плечи, сминая блестящую ткань рубашки на плечах. Да, режиссёр часто занимается с ним отдельно. Только не здесь, не на работе. Гакт не делает особого секрета из отношений с ним, однако и старается не выпячивать это. Хотя, похоже, всё равно все уже в курсе.       — …Теперь вижу, чем. Ты просто врёшь сам себе, — всё так же равнодушно констатирует Ацуши, встав за его спиной и ощупывая его фигуру внимательным взглядом чёрных глаз.       — Фу, как грубо, — Гакт морщит нос. — В чём же я вру? Объясни, а то сам не понимаю, что делаю не так.       Гакт почти не разговаривает со своими коллегами, он им не доверяет так же, как они ему. Впрочем, здесь никто никому не доверяет, особенно омеги, которые постоянно находятся в состоянии конкуренции и холодной войны друг с другом. Сплошной змеиный клубок, в лицо все улыбаются друг другу, а на деле ни за что не упустят возможность сделать гадость, надо глядеть в оба. Но партнёр — это нечто совершенно особое. Как минимум, делить с ним нечего, потому нет и поводов подозревать его в чём-то, в том, что он задумал подлость. Ацуши всегда рядом, с самого первого появления Гакта, тогда ещё совсем юного, в труппе несколько лет назад: режиссёр Масаки Кёмото, только глянув на его совсем не балетные параметры — Гакт мало похож на хрупких омег, которые обычно вращаются в этих кругах, у него высокий рост и худоба совсем даже не чрезмерная — сразу сказал, что с таким в пару может встать только Ацуши. И профессиональное чутьё его не подвело, они и вправду гармонично смотрятся вместе, играют страсть на сцене так убедительно, что многие верят, что у них на самом деле роман. Но ничего такого нет. Просто полное взаимное доверие и понимание.       — Ты никогда не будешь Одеттой. — Гакт передёргивается и поднимает голову, глядя на него из-под растрепавшейся рыжей чёлки. Ацуши не боится его свирепого взгляда, он сам кого хочешь напугает, если желание будет. — Ты идеальный чёрный лебедь, Гаккун. Но не белый.       Гакт на секунду сжимает в нитку губы, а затем невесело ухмыляется и едва заметно дёргает губами в приступе обиды.       — Что, и ты туда же? Говоришь так же, как Кёмото-сан.       Ацуши морщится и качает головой.       — Потому что это правда. Не в костюме и образе дело. И, думаю, ты и сам это понимаешь.       Гакт пожимает плечами и низко опускает взлохмаченную голову. Понимает. Очень даже хорошо понимает. В их профессии очень важна харизма, обаяние, то, что помогает зрителю проникнуться происходящим на сцене. Режиссёр часто говорит об этом. Как и о том, что у Гакта обаяние отрицательное — красивый, но что-то в лице отталкивает от него, даже пугает, так что ему исполнять только роли злодеев, великолепных мерзавцев или, на крайний случай, очень неоднозначных героев, которым нельзя доверять, даже если они кажутся положительными со всех сторон.       «Ты не будешь Одеттой, ею будет Аки. Это решено, Гакт, и не заговаривай со мной об этом больше. Для тебя я сделал всё, что сейчас могу, расширил роль Одиллии, превратил её во второго по значимости персонажа. Даже ради тебя я не могу жертвовать спектаклем. И не дуй губы, мы ведь договорились».       Возможно, Гакт не отреагировал бы на это так остро, если бы режиссёр не сказал ему об этом в постели после страстного секса. Да ещё со своей привычной холодностью и равнодушием. Работа для него всегда будет стоять на первом месте, ради неё он готов нарушать свои обещания. Самое противное в том, что Гакт об этом знает. Он не прима. И не станет ею в ближайшее время. Но всё равно обидно до ужаса. Как будто его опять грубо ткнули носом в его положение и в это дурацкое отрицательное обаяние, не веря, что Гакт сможет перевоплотиться для роли.       А теперь оказывается, что и Ацуши того же мнения. Вот уж точно давление со всех сторон. И явная надежда, что Гакт сломается, сдастся и согласится играть только то, что предназначено ему.       Опустив ресницы, которые от этого движения прикрывают, как шторки, бледные скулы, Гакт медленно, наощупь находит запястья альфы. Тонкие, но крепкие. Перемещает их к себе на талию, вздрагивает, почувствовав, как Ацуши сзади касается губами его макушки. Он такой высокий; Гакт сам немаленький, а Ацуши, чтобы поцеловать его вот так, приходится наклонять голову.       — Нет бы поддержать, — выдыхает Гакт. — Ты ведь мой партнёр. Неужели так трудно сказать, что я лучший?       — Прости, — тихо и недовольно. — Не люблю врать.       Гакт тихо смеётся, приподнимая голову, давая ему уткнуться губами чуть ниже, в затылок. И почему-то сейчас Гакт ощущает большую интимность.       Ацуши не раз прикасался к нему. И пальцами, и губами. Но всё это было в пределах репетиций, в ярко освещённой студии и на глазах у режиссёра и коллег. Работа, ничего больше. А сейчас атмосфера располагает совсем к другим мыслям. Тёмный пустой зал, глухое эхо, отлетающее от пола и зеркал. Руки Ацуши на талии и его дыхание на шее, под ухом. Всё это словно пускает под кожу токовые заряды, отдающиеся покалыванием во всём теле.       Слегка покачиваясь из стороны в сторону, из-под ресниц Гакт смотрит на их отражение. Он не Одетта, его амплуа — Одиллия. А вот Ацуши — Ротбарт. В этом не приходится даже сомневаться. Высокий, статный альфа, прекрасный самой настоящей демонической красотой, он словно сошёл со страниц старых романов про вампиров — бледная кожа, очерченные брови, острые скулы, проницательные тёмные глаза, губы идеальной формы и гладкие чёрные волосы, распущенные по плечам и глянцево блестящие в свете лампы. Порой даже не верится, что такая красота может существовать за пределами иллюстраций в книгах. И Гакту никогда не приходило в голову взглянуть на него как-то иначе, чем на партнёра по работе. Никогда… До этого момента.       Медленно повернувшись, он утыкается носом в плечо Ацуши. От него пахнет мылом и чем-то похожим на кофе, свежим и горьковатым одновременно.       — Не любишь врать, — эхом отзывается Гакт и хмыкает. — Но ведь хорошо умеешь. Почему бы один раз просто не притвориться?       — Притвориться? — Ацуши слегка вскидывает брови в недоумении.       Гакт обнимает его за шею, поднимает на него затуманенный взгляд лебединых глаз, скрытых голубыми линзами.       — Потанцуй со мной, — тихо просит он. — Только не так, как на репетиции. А так, как если бы всё было по-настоящему.       Ацуши выжидательно смотрит ему в глаза. Сейчас, в белом свете, его радужки кажутся совсем чёрными, непроницаемыми и какими-то неживыми, не видно даже бликов. Но почему-то он не противится, когда пальцы Гакта тянутся к краям его водолазки.       Сбросить всё, кроме масок. Полностью слиться с происходящим. Не играть в Ротбарта и Одетту, поражённую проклятием, а стать ими. И представлять вокруг не зал и даже не сцену, а настоящее Лебединое озеро, наполненное грозой. Только так можно помочь себе поверить в происходящее. А когда верит исполнитель — верят и зрители. Это первая истина, которую усвоил Гакт в училище.       Они с Ацуши одинаково одержимы танцами. Одинаково могут погружаться в репетиции, спектакли и свои роли с головой. И хорошо чувствуют друг друга, понимая с полувзгляда. Холодные зеркала не способны отразить всю их красоту и страсть. Они прекрасны и по отдельности друг от друга, но в паре превращаются в нечто такое, чем можно любоваться целую вечность. Особенно — когда одежда сброшена на пол и белый мертвенный свет стелется по обнажённым телам, по самой разгорячённой, влажной коже.       Гакт уже привычным движением запрокидывает голову, отдаваясь полностью в руки своего партнёра. Эта партия — самая острая часть предстоящего спектакля. Самая жуткая и самая страстная, превращение колдуном белого лебедя в чёрного, Одетты в Одиллию. Такого нет в классическом варианте балета, но их режиссёр известен своими смелыми экспериментами со знакомыми всем историями.       — Вы с Кёмото-саном можете говорить что угодно, — шепчет Гакт с улыбкой, — но эту партию с тобой лучше меня не исполнит никто.       — Самовлюблённое существо, — лёгкая ухмылка в ответ.       Вскинутые резким движением руки, как сломанные крылья, крепко, до боли сжавшиеся на запястьях пальцы. Всё по-настоящему.       — Хочешь сказать, что я не прав? — Гакт хмыкает, легко переступая на месте пуантами. — Глупости. Если бы я был не прав, мы с тобой давно бы уже не танцевали вместе. Кёмото-сан следит за этим.       Ацуши щурит глаза. В них мелькает нехороший злой огонёк.       — Особенно тщательно — за тобой, — холодно констатирует он.       — О-о-о, я слышу в этом голосе ревность. Мне нравится, — Гакт смеётся и томно взмахивает ресницами. — Ну да, я его звёздочка, второй после примы. Но это мне дорого обходится, Аччан. Очень.       — Я знаю.       Отработанным движением Ацуши притягивает его к себе, легонько проводит носом по шее, на которой кое-где ещё проглядываются следы засосов. Напряжённый Гакт упускает момент, когда он касается покусанной кожи губами. Едва-едва уловимо, но всё же заставляя вздрогнуть. А потом и вовсе, решив хулиганить по полной программе, проходится вверх, целует подбородок и легонько кусает его.       Гакт ухмыляется. Эта партия вне глаз зрителей может быть гораздо интереснее.       Они всё ещё танцуют. Всё ещё скользят по залу так, как предписывает сценарий. Из него выбиваются лишь поцелуи и лёгкие, как бы случайные прикосновения к рукам, шее. Плавные движения сменяются резкими, даже жёсткими, похожими на броски, по мере того как нарастает напряжение и давление. Гакт взмахивает руками, как раненая птица, мечется по залу, закатывает глаза и вскидывает пальцы к вискам. Но куда бы он ни метнулся, ладони Ацуши настигают его, ловят, крепко ухватывают и притискивают к телу. Снова и снова. В попытках вырваться Гакт отшатывается от него и, подвернув ногу до боли, падает, закрывает руками голову. И мигом, ухватив за запястья, его опрокидывают обнажённой спиной на холодный скользкий пол, а чёрная тень склоняется над ним, и длинные волосы щекочут грудь. Гакт раскидывает в стороны руки и громко выдыхает.       На этом моменте в зале погаснет свет и грянут аплодисменты, настанет время антракта. Но сейчас белый свет остаётся на месте, стихает лишь музыка в голове. Ацуши всё ещё тихо дышит, почти уткнувшись носом ему в живот, и Гакт улыбается, глядя в тёмный потолок.       — …И возлегли противоречащие души, будто муж и жена, — шепчет Гакт заученные наизусть строчки из сценария, — и накрыло тьмой проклятие весь мир, и почернела вода озера…       Он фыркает, услышав, как Ацуши тихо посмеивается в ответ.       — Звучит ужасно пафосно, не находишь? Кёмото-сан так хочет быть похожим на Шекспира.       — Нахожу. Нечего ржать, человек творит в удовольствие, — Гакт усмехается и дёргает слегка затёкшим плечом, — и от него зависит наша с тобой карьера. Так что это всё только между нами.       Быстрый поцелуй в живот заставляет его испуганно дёрнуться, и Ацуши наконец отстраняется. Садится на колени и наклоняется к нему вплотную, глядя прямо в глаза. Его пальцы обводят по контуру губы, потом скулы, слегка размазывая макияж по краям. Так жарко, что косметика уже почти не держится на взмокшей коже.       — Между нами, — Ацуши наклоняет голову, — Аки тебе и в подмётки не годится. Я не знаю, как танцевать с ним. Слишком боюсь его сломать.       Гакт улыбается. Ещё бы не боялся. Прима их труппы, Аки, миниатюрный омега, он даже на пуантах не дотянется головой Ацуши до плеча. Такого и вправду страшно даже сжать в объятиях лишний раз.       — Да-а-а, — тянет он капризно, опуская ресницы, — говори ещё, Аччан. Хвали меня, я разрешаю.       Но Ацуши не улыбается в ответ. Он остаётся серьёзным. И этот холод обжигает чёрным огнём, заводит всё больше.       — Но для меня ты всё равно будешь Одиллией, — вкрадчиво произносит он, наклонившись к Гакту почти вплотную. — Только ею.       Гакт вскидывает обе руки и обхватывает ими его лицо. Чуть прохладная, влажная кожа, как и пряди волос.       — А раньше ты говорил, что я всегда буду только Генезисом Рапсодосом, — констатирует он, — что я слился с его образом навсегда. Роли меняются, идеалы тоже. Вот увидишь, у меня будет шанс и я использую его на все сто. Мы с тобой исполним эту партию. И Кёмото-сан пожалеет, что не дал эту роль мне изначально.       Припухшие губы ловят необычный перевёрнутый поцелуй, Ацуши легонько гладит его шею, задевает остро выступающие вены и ключицы, кончиками пальцев касается груди, пробегая ими по рёбрам, как по клавишам пианино, будто пересчитывая их. Гакт кусает губы, выдыхает сквозь стиснутые зубы. Щекотно.       — От тебя это звучит страшно, — тянет Ацуши и едва заметно улыбается, — мой чёрный лебедь.       — Пока ещё не чёрный. Сделай меня им, Аччан, — выдыхает Гакт. По взмокшей коже текут мелкие струйки, под животом так приятно тянет, и он впервые в жизни чувствует настоящее возбуждение. Желание заняться сексом потому, что хочется, а не в качестве повинности и платы режиссёру. — Сделай по-настоящему. Прокляни. Заставь почернеть. Я так хочу…       Ещё один поцелуй, рука, вцепившаяся в крепкую спину альфы до посинения костяшек на длинных пальцах. Это заметно даже под перчатками.       — Один раз, — отстранённо бросает Ацуши. — Не привыкай.       Гакту всё равно, сколько раз, главное — чтобы оно произошло именно здесь и сейчас. Он вскидывается всем телом, прогнувшись в спине, поворачивается и, опрокинувшись на четвереньки, снова приникает к губам партнёра. Лёгкий головной убор, увенчанный короной, сваливается на пол к его рукам, а он жадно тянется целовать всё глубже и сильнее. Если это случится только один раз, следует брать от этого момента всё, что можно и нельзя. И плевать на ноющие покрасневшие колени и на боль от пуантов, которые всё ещё туго стянуты на лодыжках шёлковыми лентами.       Тонкие пальцы гладят его шею, затрагивая мягкие рыжие волосы, проскальзывают по плечам, по линии выступающего позвоночника до самой поясницы, а потом и ниже, до ложбинки между ягодиц. Там влажно и скользко от смазки, Гакт готов, возбуждённый, разгорячённый танцем и прикосновениями. Ацуши хмыкает и вместо поглаживания вдруг резко давит ладонью на его затылок; в секунду Гакт, не удержав корпус, довольно неуклюже плюхается грудью на пол. Мелкие пылинки мигом забиваются в нос, и Гакт едва не чихает. Шипит злобно и выставляет локти, пытаясь приподняться — слишком уж унизительное положение с задранными вверх бёдрами. Но встать ему мешают пуанты, предательски скользящие. Да и у Ротбарта совсем другие планы на поверженную Одетту. Его ладонь опять с силой давит на затылок, прижимает Гакта щекой к полу.       — Какой развратный белый лебедь, — ухмыляется ему в ухо Ацуши, без всяких трудностей проникая в него пальцами.       Шевелит ими, проталкивает глубже, растягивает. Слегка непривычно, но приятно, их режиссёр никогда так не делает. Гакт закатывает глаза, прогибаясь в спине, с удовольствием подставляясь. Постанывает, царапает пол ногтями. Терпеть сложно. Но это Ацуши — он даже к сексу подходит с осторожностью, расстановкой, прощупывая возможные неприятности. Губами альфа утыкается в выпирающую кость позвоночника, свободной рукой уже поглаживает по груди и животу, вверх-вниз, начиная от паха, касаясь пальцами головки члена, и заканчивая шеей. Гакт тихо млеет, не зная, от чего больше — от ощущения его пальцев внутри или этих ласк снаружи. Никто не тискал его так. Режиссёр обычно отделывается чем-то более быстрым, а партнёров, кроме него, у Гакта пока не было. Ацуши будет вторым альфой, получившим его тело в полное своё распоряжение.       Гакт почти разочарованно стонет, почувствовав, как мокрые пальцы выскальзывают из него. И вовремя прикусывает язык, с него едва не срывается отчаянная мольба о большем. Ацуши легонько и игриво кусает кожу на его затылке. Его пальцы, обведя косточки на груди, с силой зажимают сосок, и Гакт невольно охает, выгнув спину, как шипящая кошка.       Новый хриплый стон вырывается у него из горла, когда Ацуши резким ударом бёдер оказывается в нём. Гакт вжимается грудью в пол, такой упоительно прохладный, выбрасывает вперёд руки в перчатках. Он чувствует, как собственное тело буквально обволакивает раздувшийся узел, и сладко передёргивается; вот это да, сцепка, причём буквально в первые секунды. Даже не верится, неужели такое и вправду бывает? И снова непривычные, но совершенно потрясающие ощущения. Гакт закрывает глаза, позволяя «перьям» красиво мерцать на веках, и полностью отдаётся им, погружается в новые чувства с головой. Его берут прямо на полу, трахают со всей страстью, и делает это партнёр по танцам, которого он никогда не воспринимал как-то иначе. Есть от чего окончательно потерять голову.       …Зал большой, совершенно незачем ограничиваться полом в таком прекрасном страстном танце. На станке даже удобнее, и зеркало прямо перед глазами, можно видеть каждое своё движение. Легко вскинув и выпрямив по деревянному поручню ногу, вцепившись в него пальцами, Гакт со стонами дышит в холодное стекло. Оно запотевает, становится белым, и он водит по нему подушечками, чувствуя слегка отрезвляющий холод и влагу. В отражении Гакт видит себя с раскрасневшимися щеками и сияющими на глазах «перьями», растрёпанного, всё ещё дьявольски прекрасного Ацуши, который с сосредоточенным лицом с силой бьётся в него бёдрами. Сейчас он выглядит ещё красивее, чем в своём обычном холоде и безэмоциональности, горячий, живой и прекрасный. Смелые и грубоватые ласки, ладони, жадно тискающие трепещущее под ним тело. Сильные, резкие толчки, такие же, как его движения под конец танца. И столь же красивые, отточенные и изящные. Ротбарт. Злой колдун, из объятий которого не выберется живым ни один белый лебедь. У Одетты нет выбора, кроме как превратиться в его игрушку. Стать полностью его.       Гакт невольно улыбается и, повернув голову, ловит поцелуй щекой, а потом и губами, и шеей. Даже в такой момент он думает о роли. Не это ли показатель того, что Одеттой может быть только он и никто другой?       — Смотри на меня.       Ацуши поворачивает его к себе лицом и, подняв, легко усаживает на станок. Прижимает к зеркалу, упирается лбом в лоб. Тяжело, хрипло дышит, явно приближаясь к своему пику. Толчок, толчок, толчок. Бёдра уже болят от его ударов, но Гакт почти не замечает этого. Ловко закинув ногу ему на плечо, выгнув ступню, громко стонет и подаётся навстречу. Стекло холодит взмокшую спину, тело колет множество иголочек. И яркие цветные волны разбегаются перед глазами, словно к ним приливает кровь.       Только один раз. Но почему-то Гакту кажется, что эта ночь с лёгкостью затмит собой все, что были с другим. Да и все последующие тоже.              — Я добьюсь своего, Аччан. Чего бы это ни стоило мне или кому-то ещё.       Гакт страстно шепчет, глядя в зеркало, видя в отражении, как спокойно одевается партнёр. Весь забрызганный чужой спермой и растрёпанный, Гакт всё ещё цепляется за остатки своего образа. Небрежно поправляет перчатки, сгибает в коленях ноги, обхватывая пуанты кончиками пальцев. Хочется снять их, пальцы уже онемели. Он сдувает с носа влажную рыжую чёлку, томно опускает ресницы и кончиком языка слизывает белую струйку с щеки.       Ацуши не смотрит на него. Снова такой равнодушный, безучастный ко всему, будто они только что не сексом занимались, а просто репетировали очередную партию. Натянув водолазку и застегнув брюки, он распрямляет спину. Неловкое, какое-то тяжёлое молчание на несколько мгновений повисает в зале гирей.       — …Буду рад, если у тебя это получится, Гаккун. Я ведь сказал тебе, что думаю об Аки, — наконец холодно проговаривает Ацуши и бросает на него острый, как сосулька, взгляд через плечо. Гакту невольно хочется поёжиться от него — в тело будто втыкается иголка. — Только… Надеюсь, ты не задумал ничего опасного?       Гакт замечает, как он щурится, и коварно улыбается.       — Конечно, нет, — мурлыкает он. И в голубых глазах рассыпаются мелкие льдинки. — Ничего опасного для меня. Всего лишь стекло в пуанты примы… Так просто.