а кругом — битые зеркала.

      Любовь не звучит хором разбитых стёкол и от неё не выворачивает наизнанку, как от скрипа пенопласта по стеклу; любовь — не искусанные в кровь губы и не череда бессонных ночей, сопровождающихся кошмарами; любовь — не жгучая и всеобъемлющая боль, разрывающая грудную клетку острыми когтями; любовь не откликается приливами непонятной смеси ненависти и благоговения одновременно; любовь — что-то иное. Что-то светлое и невероятно возвышенное, перехватывающее дыхание от восхищения и заставляющее трепетать, как пташкины крылья. Любовь — негаснущее пламя, языками своими мало того, что не обжигающее — спасающее и лечащее. Любовь ласковыми, тёплыми руками обнимает своё дитя, прижимается к щеке щекой — такой же нежной, как крылья бабочки — и смеётся в ухо тихо-тихо, короткими перезвонами; прикрывает глаза расслабленно и позволяет расслабиться так же, забывая обо всём, что может тревожить. Она безумие, она — болезнь, самый отравляющий яд и чистейший бред; она же — спасение и исцеление, дарующее возможность понять, что этот короткий миг — жизнь — не так уж и плох.       Только вот розовые очки разбиваются стёклами внутрь. При чём, всегда — вне зависимости от того, из-за чего это происходит — от осознания, что человек совсем не то, за что себя выдавал, что лучше бы вам с ним никогда не встретиться и друг друга не знать, что дышать с ним рядом, оказывается, не так-то уж и легко.       Чонгукова любовь имеет короткие каштановые волосы, что вьются, как те стебли у цветов; длинные костлявые пальцы и тихий, размеренный баритон. Сейчас эта любовь сверлит его внимательными тёмными глазами, без тени намёка на ласку и нежность; толкает язык за щёку и усмехается хрипло, сжимая ладони в кулаки — Чонгуку на мгновение кажется, что он слышит, как скрипит кожа — и склоняя голову чуть вбок, но говорить не торопясь. Чонгук сжимает пальцами переносицу так, словно это поможет избавиться от ужасного приступа мигрени и шипит сквозь сжатые зубы тихо, как змея. Он жмурит глаза до пляшущих искр и мотает головой, пытаясь отогнать наваждение (пара бессонных ночей дают о себе знать); Тэхён сверлит его пустым, нечитаемым взглядом.       А вокруг лишь разбитые зеркала.       — Я хотел спокойно с тобой поговорить, — Чонгук нарушает тишину, коротко вздохнув. — А ты снова берёшься за старое.       Тэхён фыркает, одновременно с этим дёрнув головой в сторону — то ли от пренебрежения, то ли это просто нервный тик. Тэхён — зверь, не умеющий любить и крайне циничный. Он не привык к длительным отношениям — да и не вступал в них никогда, не считая это для себя нужным и интересным. Они с Чонгуком — диаметральные противоположности друг друга, не имеющие схожести ни в чём. Чонгук — яркий и эмоциональный, словно пульсар искрящий всеми существующими чувствами; Тэхён — мрачный и бесчувственный, на весь мир взирающий сквозь призму злости; Чонгук — тёплый и отзывчивый, чувственно реагирующий на все события жизни, в то время как Тэхён на очередную неудачу лишь ведёт плечом, лениво зевает и думает, как вечером зайдёт в магазин за соджу и весь вечер проведёт за играми.       Чонгук умеет любить. Открывается полностью, показывая все шрамы и выворачивая себя наизнанку, вынимая из груди сердце, вверяя его в руки партнёра — «смотри, я открыт перед тобой и не прячу ничего». Сейчас же он чувствует себя так, словно грудную клетку ломом пробили и вырвали сердце наживую, изорвали его в клочья и всунули обратно, приказав жить дальше.       Тэхён любить не умеет. Ему на это, откровенно говоря, плевать. Тэхён любит короткие интрижки, не обязывающие его ни на что; любую привязанность к себе он шлёт куда подальше, обрывает все контакты и сбегает, исчезая из жизни раз и навсегда. Тэхёну не интересно проводить вместе время, не интересно обсуждать космос и моря, не интересно планировать на будущее совместную жизнь; Тэхёну интересны байки, деньги и бары.       Чонгук Тэхёна надеялся изменить в лучшую сторону — помочь открыть своё сердце и довериться, дать понять, что любить — не плохо и не унизительно, но в итоге всё свелось к разбитым зеркалам, среди которых они стоят.       — Я скорее пущу пулю себе в глотку, чем позволю тебе приблизиться хоть на миллиметр, — выдыхает Тэхён ядовито, острым взглядом всё так же считывая эмоции с родного чужого лица. — Я больше никогда в жизни не позволю тебе оказаться рядом с собой.       До Чонгука слова доходят заторможенно, как в слоу-мо; мозг попросту отказывается реагировать и блокирует всё к чертям собачьим, чтобы не дать разбиться окончательно и насовсем. Не даёт понять услышанное, не даёт разглядеть в тёмном взгляде напротив жгучую ненавсить и единственное желание — уничтожить. Разорвать в клочья. Убить.        Чонгук любит так, словно ширнулся Тэхёном по вене; Тэхёнова любовь скалится на Чонгука бездушным зверем и низком рычит, звеня в низком голосе сталью. Впервые в жизни, слыша чей-то голос, Чонгук отчётливо чувствует в нём всю остроту пренебрежения и ярости, которой этот самый голос пропитан. Хриплый, прокуренный и до одури родной голос, без которого Чонгук ни то, что жить — не согласен даже дышать.       Тэхён уходит, не проронив больше ни слова — Чонгук ему в след смотрит так же неверяще-тихо, отказываясь принимать происходящее. Его ломает.       Он ждёт. Ждёт две чёртовы недели, что проводит в состоянии бессознательного бреда, задыхаясь в слезах; осознание, что самый родной человек безвозвратно ушёл, бьёт с такой силой, что ломаются разом все кости. Чонгук воет в подушку раненым зверем, захлёбываясь приступом рыданий и сжимая трясущимися пальцами телефон, на дисплее котрого красуется надпись: «Вы в чёрном списке этого пользователя.» Чонгук хочет написать, позвонить, приехать и снова сжать в крепких объятиях, но Хосок роняет как-то короткое: «Тэхён, кстати, переехал в другой город. Адреса не сказал, но пообещал поддерживать связь.» и Чонгука это ломает окончательно. Он забивается в угол комнаты и длинно воет — сорванный голос пропитан всей ненавистью и болью, на которую он только способен, но прекрывает эти чувства одно единственное — любовь. Чонгук отказывается верить, что она бывает настолько мерзкой — любовь не должна быть лязгом холодных цепей, скрипом пенопласта по стеклу и хором разбитых зеркал. Никакие методы системы «спаси себя сам» не работают — все мысли и вся повседневность пропитаны Тэхёном и отравляющими мыслями о нём, которые не дают ни то, что чем-то заниматься — нормально существовать; он выкинул всё, что их связывало и уничтожил всё, что о Тэхёне хоть как-то напоминало, но не смог сделать только одного — убить свои мысли о нём. Легче не становится, даже когда он проводит четыре с половиной часа, шастая под ледяным дождём, надеясь, что температура под сорок выплавит из воспалённого сознания этот острый, безэмоциональный взгляд. Вместо этого болезнь шипит ему слуховой галлюцинацией, его голосом: «ты окончательно сошёл с ума?!» И Чонгуку думается, что — да, он полностью и окончательно сошёл с ума, впервые в жизни так страшно помешавшись на человеке и будучи так смертельно сильно от него зависимым. Он не знает, куда себя деть, в конце концов переезжая на несколько дней к Хосоку; этот вариант оставлялся каждый раз на крайний случай и был последней инстанцей, к которой Чонгук прибегал крайне редко в виду того, что не любил тревожить Хосока просто так.       — Ты там вообще живой? Голос Хосока — вкрадчивый и осторожный. Чонгук почти беззвучно зависал в ванной уже второй час, тупо рассматривая своё лицо в зеркало. Кажется, я начал гнить заживо.       — Ко всеобщему разочарованию, — хмыкает Чонгук хрипло, выходя из ванной комнаты с одним лишь полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер. Хосок на этот юмор лишь недовольно цыкнул, вздохнув.       — Может, хватит себя им травить? Чонгук замер. Его плечи дрогнули в смешке́, в то время как он сам круто развернулся на месте, впиваясь в Хосока пустым взглядом — последний готов поклясться, что видит на дне этих тёмных глаз сожжённые мосты.       — Думаешь, я сам не хочу избавиться от него в своей голове? Да никто в жизни об этом так не мечтал, — отрезает он, потирая внезапно заболевшую шею. — Я каждый чёртов раз падал на колени и молился, чтобы меня отпустило. И знаешь, в чём суть? Не отпустило. Вообще. Хосок коротко откашливается и спешно покидает спальню под предлогом, что приготовит успокоительный чай. Чонгук ему в след только горько усмехается, надевая футболку — он почти смирился с тем, что Тэхён к нему не вернётся даже для того, чтобы спросить, жив ли Чонгук вообще. Он знает, что Тэхён на уровне вселенной принадлежит только лишь ему, предначертанный звёздами. Быть может, в следующей жизни, когда все Чонгуковы молитвы будут начинаться Тэхёновым именем, они будут вместе. Быть может.