договоренность с Богом

Наверное, во всем этом есть какой-то смысл, лихорадочно думает Юнхо, когда колени разъезжаются в стороны будто сами по себе. Быть может, Минги послали ей небеса в качестве испытания или наказания, и она должна, просто обязана все это вытерпеть. — Детка, — хрипло произносит Минги, глядя на нее чуть прищуренными глазами. — Хватит так много думать, расслабься. Это сделать не так-то просто, раздраженно думает Юнхо и прикусывает губу, чтобы не стонать, когда чувствует на бедрах чужие уверенные пальцы. У Минги вообще все просто: не думай, не жалей, не зажимайся — ничего из этого Юнхо не кажется простым. Это кажется ей чертовски трудным, так-то. Горячие, мокрые губы скользят по коже, и это ощущается как разряд тока; Юнхо невольно вздрагивает и инстинктивно хочет отодвинуться, отползти, как раненое животное, но Минги не позволяет ей даже сдвинуться с места, держит крепко, почти до боли сжимая пальцы. Мама будет спрашивать, откуда синяки, мимолетом думает Юнхо, и это последняя связная мысль, на которую ее хватает. Когда Минги поднимается на ноги и становится напротив, то кажется, будто она на несколько сантиметров выше, хотя у них особо нет разницы в росте, Юнхо знает это наверняка. Но под цепкой хваткой, под пристальным взглядом она ощущает себя ужасно маленькой, беззащитной. Не то чтобы от Минги нужно защищаться, конечно. — Скажи, что тоже хочешь, — говорит Минги. В ее голосе, прокуренном и грубом, нет приказных ноток, просто ровная просьба, которую Юнхо пока не может выполнить. — Скажи, — повторяет Минги и хватает ее за подбородок двумя пальцами. Тело Юнхо будто деревенеет, потому что она никогда в жизни не была в подобной ситуации, ничто и никто не смел подвергать сомнению то, во что она верит. У Минги удается пошатнуть все ее мысли одним лишь движением руки, и Юнхо чувствует себя из-за этого ужасно жалкой. — Я же знаю, что ты хочешь, — уже чуть мягче произносит Минги и наклоняется, чтобы целомудренно поцеловать ее в щеку, почти не задерживаясь. Она целовала ее так много раз, это не что-то особенно для них, но почему-то в этот раз лицо у Юнхо вспыхивает смущением, и хочется отвернуться, куда-то спрятаться от внимательного взгляда. — Я не... — она успевает выдохнуть два коротких слова, прежде чем Минги ее целует, открывая рот шире, толкаясь языком. То, насколько приятно это ощущается, становится для Юнхо откровением и сбивает с толку на долгих несколько секунд, прежде чем она находит в себе силы легонько ударить по груди, чтобы отстраниться. Руки Минги лежат у нее на талии, крепко сжимая, притягивая к себе так, что они едва не сталкиваются носами. — Я не могу, — произносит Юнхо на грани слышимости, но судя по раздраженному звуку, Минги ее прекрасно слышит. — Это неправильно. Минги целует ее снова, на этот раз почти до боли надавливая двумя пальцами на щеки, заставляя открыть рот и впустить ее, и это ощущается даже лучше первого поцелуя. — Все ты можешь, — уверенно говорит Минги, когда отстраняется, чтобы наклониться к шее и мокро провести языком по линии челюсти к уху. — Ты такая красивая, Юнхо, я хочу тебя всю себе, чтобы твоему Богу ничего не досталось. Юнхо несдержанно стонет, не успевая прикрыть рот рукой, когда Минги беззастенчиво лапает ее за задницу, вжимая в себя еще ближе. — Эта чертова юбка сводит меня с ума, кстати, — продолжает она, не давая ни секунды передышки. — Все время представляю, как сяду перед тобой на колени и задеру ее. Ты бы хотела? Это неправильно — Юнхо знает, но почему-то ощущается так хорошо и логично. Руки Минги на ее заднице, губы Минги на шее, горячий шепот куда-то в висок — это все ощущается до одури правильным. — Он все видит, так нельзя, — слабо возражает она, когда удается сделать полный вдох. Минги скалится, глядя на нее то ли с умилением, то ли с осуждением. Она чудовищно красивая, это не должно быть так. — Если он такой всемогущий, — ее рука скользит по груди Юнхо, оглаживает грудь, ползет ниже, к поясу, — тогда он точно видит, как сильно ты меня сейчас хочешь. Юнхо позорно громко всхлипывает, когда длинные пальцы, усеянные кольцами, ныряют под юбку и касаются ее через белье. Она мокрая там, совсем мокрая — такое с ней бывало нечасто, потому что обычно она умеет контролировать себя и свои порочные мысли, но с Минги все заслоны летят к черту. Минги улыбается, трогает ее, толкаясь пальцами чуть глубже, не отодвигая белье, а просто обозначая присутствие. Юнхо ловит себя на отвратительной мысли, что ей бы хотелось почувствовать эти пальцы без одежды, кожа к коже, но вслух, конечно же, ничего не говорит — это было бы недостойно. — Я бы хотела сделать с тобой вещи, которые не понравились твоему Богу, — хрипло произносит Минги, хватая свободной рукой ее под челюсть и разворачивая лицом к себе, — но точно понравились бы тебе. Юнхо бормочет “заткнись, заткнись, заткнись”, но голос ее затихает, неуверенный и беспомощный, как она сама. Мама говорила ей, что перед сильным искушением люди становятся меньше и слабее. Вряд ли она тогда имела в виду Минги, которая трогает ее между ног, мокрую и скулящую, но грех приходит к людям в самых разных формах. — Юнхо-я, можно я тебя вылижу? — спрашивает Минги пугающе будничным тоном. Как будто спрашивает про состав блюда в ресторане. Юнхо с трудом осознает, что с ней происходит и где она вообще, и только чужие руки, поглаживающие ее через белье, немного возвращают к реальности. Вряд ли она сможет связно ответить. — Скажи, можно? Тебе понравится, я обещаю, — в голосе Минги слышится нетерпение, это почему-то приятно осознавать. — С твоим Богом я договорюсь. А потом она отодвигает трусы, касается Юнхо там прямо пальцами, холодный металл колец чуть остужает и возвращает некоторую способность ощущать физическое. — Минги... — на выдохе произносит Юнхо, не успевает добавить ничего связного, когда ее приподнимают под бедра и усаживают на ледяную поверхность алтаря, будто она совсем ничего не весит. Это еще хуже, с ужасом думает она, это богохульство и грех, про подобное не пишут в священных книгах, но ты всегда знаешь, что есть грех, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу. Впрочем, времени на долгие раздумья нет, потому что Минги и ее жадные руки опять оказываются у нее между ног, раздвигают колени так уверенно, собственнически, что Юнхо теряет остаток своих сил, откидываясь спиной назад. — Я так давно тебя хотела, Юнхо-я, — зачем-то говорит Минги, будто это совсем не очевидно. Юнхо тихо стонет, когда чувствует между ног чужой язык, горячий и быстрый, потом руки давят ей под коленки, заставляя задрать ноги, и эта поза ощущается чем-то за гранью. Мне не отмыться, думает Юнхо, глядя в разрисованный витражами потолок церкви. Мне не вымолить прощения за десятки лет. Минги говорит ей что-то еще, но Юнхо уже не слышит, потому что эмоций и физических ощущений так много, что она с трудом удерживает ускользающее сознание. Ты такая красивая, Юнхо-я. Мне надо было сделать это с тобой раньше. Ты такая мокрая, Юнхо-я, это все для меня? Конечно, она трогала себя и раньше, просто из интереса, когда за окном было темно, а родители были в гостях или где-то еще. Она трогала себя нечасто, но каждый раз хотела повторить. То, как ее трогает Минги, не похоже ни на один из ее личных экспериментов. Ее руки уверенные, настойчивые, немного грубые, но Юнхо нравится и это — такая она, должно быть, грязная и полная греха. — Красивая, красивая, — шепчет Минги между поцелуями, а потом снова приникает языком и лижет, толкается глубже, сильнее, безо всякого стыда и смущения. Юнхо кончает, сильно сжимая ноги вокруг шеи Минги, совсем теряя контроль, и приходит в себя под хриплый довольный смех. — Моя хорошая, — бормочет Минги, целуя ее в лодыжку, чуть приспустив для этого спортивный носок. — Ты просто лучшая. Они долго молчат, потому что Минги успокаивающе гладит ее бедра, а Юнхо просто лежит, пытаясь отдышаться и тупо глядя в потолок. Ей страшно смотреть вниз, страшно, что придется объясняться, придется смотреть глаза в глаза и признавать, что она променяла свои годы праведной жизни на минутную радость. Она не знает, правильно ли поступила, но знает, что ей было приятно. А потом Минги закуривает. Прямо в церкви. — Ты с ума сошла? — в ужасе шепчет Юнхо, резко садясь. Минги смотрит на дымящуюся сигарету, потом на нее и вдруг смеется — звонко и радостно, как не смеялась уже давно. — Я только что трахнула тебя на алтаре посреди храма божьего, — напоминает она с поучительным видом школьного преподавателя, — а тебя волнует, что я скурю невинную сигаретку? Да брось. Она бесцеремонно хватает Юнхо за лодыжку и тянет на себя, из-за смущения Юнхо приходится послушно опуститься и сесть рядом. Ей ужасно неловко, потому что лицо все еще пылает, между ног так отвратительно мокро, что, наверное, она будет издавать звуки при ходьбе, и все точно узнают, что с ней только что сделали. — Не волнуйся, детка, — говорит Минги, затягиваясь, — я же сказала, что с твоим Богом договорюсь.