A clockwork psycho

Вот так вот оно и было, в общем. Когда вы чинно-культурно возвращаетесь с вечерней прогулки, последнее, что вам хочется видеть - спину охамевшего яппи в безвкусном, чистеньком-с-иголочки пальтишке, или что это, бллин, за hernya такая. Я даже крякнуть не успел, как он влетел в плечо Джорджика и помчал куда глаза глядят (на самом-то деле это Джорджик в него vzdryazg - но кому какая разница). Но мы-то времени зря не теряем - мигом собравшись, вдвоём с Тёмом мы подставляем ему по подножке, чтоб типчик zybbja об асфальт повышибал. Упав плашмя на землю, он пытается подняться, ползёт на карачках в грязи, вот только не тут-то было: мой сапог врезается в кучу мути прямо у него перед morderom. Р-р-р-раз - и нету больше чистенького пальто, есть только засаленное нечто, что и одёжкой-то называть приличным людям стыдно. В общем, я обхожу сукина сына сзади, а Тём, значит, подбирается огромными этими своими клешнями спереди. Крадётся, ну чисто носорог в сраной саванне, вы поглядите. Типу наконец удаётся встать на ноги. Ну, зря, в принципе, потому как любой tshelovek в здравом уме должен понимать, что мы его так просто уже не отпустим, ни-ни. Зажатый между оравой из pai-mallltshikov и стеной, он нервно бегает глазами. Глазёнки, они как те штучки, от которых непременно наступает baldiozh - если их выколоть, подцепить ножиком и чик-чик под самый блоковой нерв, станешь свидетелем оч-чень любопытного otjezda. Прям hrenov рай на земле, я б сказал. То немногое, что интересовало меня в школе, было учебником анатомии, и когда я хохочу от воспоминаний (я вспомнил фотографию отрезанных яичек под микроскопом), kashka смотрит на меня как-то недружелюбно. Вообще-то, starikashkoi мы называем только реальных хрычей, коих обычно полно во всяких увеселительных заведениях с модными книжонками, а этот на них не тянул. Но нам так удобнее - опять же, Тёмчику сподручнее бить glazzja старпёрам, чем молодчикам, так что незачем ему знать, что этот тип еще ого-го. Точно не развалина. Когда мы обступаем его плотным таким кольцом, он оглядывается как-то заторможенно. Наши шаги мягкие, пружинистые, мы с kodloi куражимся и дичимся как угорелые, потому что на дворе приятная безлунная notch, а карманы наши ломятся от babok, которые так и ждут, чтоб их куда-то потратили. К слову, о них. Типок окончательно упирается спиной в стену, и изможденно сползает по ней вниз. Осипшим, хриплым голосом он вопрошает: —Нужны деньги? Забирайте! Не дожидаясь ответа, типок вытаскивает бумажник. Негнущимися пальцами он пытается выковырять оттуда deng, вот только старина не учёл, что балбесина Тём проворней. Он как выхватит у типчика бумажник, и как давай shustritt - прямо как в тот раз, когда мы оbtriasly старого pedika, месили его ногами так, что у него аж кровавые сопли из глаз полезли. Я тогда здорово рассвирепел, бллин: это ж надо умудриться выронить babki прямо в лужу из этого derma и объедков... Всё ж таки что не говори, а Тём - скотина та еще. Отвесив ему подзатыльник, я забираю бумажник себе. —Ого, гляньте, мистер "У-меня-самый-дорогой-кардиган-в-истории"... Добрейшего вечера, сэр! Эт-то замечательно, мистер, что вас занесло в нашу скромную обитель, — я что есть силы дую щёки в притворном изумлении, — Что это тут у нас, ножик? Заинтригованный, я выуживаю из дальнего отсека лезвие. Пробую пальцем: острое. Сгодится, чтобы устроить шикарную zarubu. Но я не хочу радоваться раньше времени, поскольку, братцы, вещички - дело такое; зазеваешься один раз, пропустишь какую-нибудь важную vesch, и всё, и atas. Не будет у вас больше шикарного вечерочка с кучей kis и еще каким дерьмом... Так что я продолжаю обследовать отделы кошелька в надежде найти что-то более стоящее, чем сраная britva, которую типок зачем-то прятал под подкладкой внутри этой штуки. —А это чего? А это... Я вдруг запинаюсь. В глубине бумажника, под слоем из натуральной кожи кого-то-там-уже-не-живого я вижу яичко. Оно лежит там, поблескивая ниточкой спермы, в окружении из ошмётков plotty, между какими-то неведомыми бумажками и платиновой... Надо бы прищуриться... "American Express"? Без понятия, что это за дерьмо. —Тьфу, блядь, это ещё что за залупа?! Тём заглядывает ко мне за плечо и тут же отскакивает как ошпаренный. —Не залупа, дурья твоя башка. Кусок штучки, которая у тебя между ног болтается, — я внимательно вглядываюсь в помертвевшее лицо starikashki. Перевожу взгляд снова на бумажник, роюсь там тщательней - и вот на моей ладони уже ломоть сала. Небольшой, но округлой формы, примерно со сжатый кулак. "Хм. Это что, чьи-то groody?" Озадаченно я гляжу на кусок жира, чуть подгнивший с краёв: когда железистая ткань в груди у devotchek отсоединяется от остального тела, масса внутри портится так же, как обезжиренный йогурт у дальней стенки холодильника. И воняет точно так же. Морща нос, я подцепляю чей-то шмат мяса двумя пальцами - и подношу близко-близко к носу. Тыкаю указательным пальцем в густую жижу, отмечая, насколько рыхлой она была; наверное, лежит тут у этого типчика не меньше недели. Забыл он про неё, что ли? Я поджимаю задумчиво губы. А потом обращаю внимание на застывшего veka. —Так-так-так... Приближая litso ближе, я скалю благожелательно зубы. —Кто же ты, чёрт тебя еби, такой?.. Kashka глядит расфокусированно сквозь меня, и в свете тусклых фонарей я вдруг примечаю у него возле носа пятнышко крови. —Маркус... Холберстам. М-Маркус... —Ага, ясно, — я прерываю его, прижав ладонь к рту, и типчик возмущенно мычит и слюнявит мне руку, — Я имею в виду: кто ты на самом деле? Руки его дергаются, дрожат возле груди как хворостинки на ветру. Делая глубокий вдох, он бормочет, монотонно, блуждая широкими зрачками по нашей дружной компании: —Меня зовут Маркус Холберстам, я живу на пятой Вест-Стрит, мой-сосед-Том-мать-его-блядский-Круз. Вчера мы с Сесилией ужинали в "Au Bar". Я взял двойной J&B со льдом, а когда подали тунца под соусом бешамель, она разрыдалась, и Пол Оуэн, который занимается счетами Фишера, пригласил ее на танец. После этого мне пришлось выпить три лишних грамма ксанакса, потому что я снова не вернул в прокат видеокассеты, а в такси - господи-боже - этот сраный черномазый приставил к моей башке ствол... За моей спиной Тём с Джорджиком переглядываются. Я и сам малость удивился, по правде: такой отборной brediatiny мы не слыхивали даже по телеку, который матушка любила включать перед утренней молитвой, пока чихвостила рыбью чешую на завтрак. Гротесно жестикулируя, я на всякий случай уточняю: —Послушай-ка, приятель. Ты знаешь, где ты? Glazzja столичного чистоплюя дёргаются, а потом и вовсе закатываются куда-то далеко-далеко в mozgi. Типок шепчет, обхватывая обеими rukerami черепушку: —Я похож на человека... Который... Понимает, где он? —Не, — Джорджик усмехается, поигрывая britvoi между мясистых пальцев, — Ты похож на человека, которому не стоит таскать с собой столько налички вместе с кусками тел. С трудом сдерживая смех, я издаю губами неприличный звук. Вот такой вот: тпрррр-фпппррр-пфффф. Я хотел изобразить шестую Людвига Вана, но вышло, к моему неудовольствию, не слишком похоже. Mamán всегда говорила, что у меня отсутствует музыкальный слух. Ну и пускай подавится своей безвкусной, отвратительнейшей попсовой хуйнёй. Заприметив на шее нашего нового знакомого пару новёхоньких наушников, я лукаво подмигиваю: —Любишь классику? Шопена там, или Баха. Моцарт тоже сойдёт, хотя мне больше нравятся струнные. Звучит объёмней. Особенно в концертных залах, когда, понимаешь, они сидят в этой своей оркестровой яме и гремят оттуда своими виолончелями... —Я не люблю живую музыку. Kashka поднимает пустой взгляд. Глядит на меня, устало как-то, пусто, но меня это всё не слишком-то впечатляет. —А я вот в принципе что-либо живое не люблю. И что мне теперь, обосраться? — я вполне резонно интересуюсь. —Не надо. Это было бы... — типчик запинается, отчего-то смущённый, — ...неэстетично. И... Ну... Грязно. Он все говорит и говорит, и говорит, а сам всё таращится мне сквозь litso. В его глазах я вижу что-то, что не могу толком распознать. Что-то, как мне кажется, на что стоило бы обратить внимание, но я не понимаю, на что именно, пока в мой раскаленный мозг не впиваются два мёртвых зрачка. —Я вспорю твой живот от паха до ёбаного горла. Я напихаю в твой рот селитры и подожгу. Я воткну нож тебе в анус и надавлю, а потом достану второй и воткну с другого края. Пока ты будешь орать, я разведу их в стороны, и из всех щелей у тебя полезет говно. Ты будешь лежать вот здесь, у стенки, а твои друзья станут соскребать языками остатки твоей мочи и блевоты, сраный ты педрила, всё ещё готов обделаться, говна кусок? От удивления я раскрываю рот. А vek все стоит там, пялит мне в лицо негодяйскими своими обмылками. До меня не сразу дошло, что тип не говорил все это время ни слова - а когда дошло, меня как шаровой молнией шандарахнуло. Никто больше, походу, так и не допёр, в чем тут дело. Даже я, признаться, чуть призадумался: а нет ли каких побочных эффектов от поистине мозгодробящей veschi, которую нам так любезно подсунули давеча в баре "Korova"? Нет, решаю. Нету. Потому что я абсолютно точно, на тыщу процентов уверен, что видел в этих глазах. Когда я прихожу в себя, vek по-прежнему таращится, пялится на нас этими своими зенками, бллин, и вот тут-то нам становится реально не по себе. Drugi мои - в смысле Пит и Джорджик, стало быть - сразу струхнули и попятились, стоило им заглянуть в лицо этого рафинированного. Но мы-то, suka, не из того теста. Не из пугливых. Я делаю шаг навстречу яппи, вот только меня вдруг прерывает рука старины Пита на своём предплечье: —Алекс, а может, ну его?.. Стрёмный он какой-то... —Завались, — я лениво бью его под дых tseppyu, и Пит сгибается пополам и дышит часто-часто. Слабак. Поворачивая голову к старому pidorku, так, что видно, как он шевелит mozgoi, я склоняю набок голову. —Вот что, дядя, — я облизываю пересохшие губы, — Нам тут такие мёрдеры не нужны. Мы приличные люди. Ходим, не шумим, никого не трогаем. Может, нам тебя сдать milicent'ам?.. Kashka молчит, и тогда, как есть, я рублю горькую правду-матку: —А может, спляшешь на битом стекле... Раз-два-три, раз-два-три! Подхватывая Пита под руки, мы кружимся в ритме вальса, пародируя malltshicov и devotchek с их мерзкими лобызаниями. То, что мы при этом выглядим, как два слащавых gomika, значения не имеет. Пока мы тут корчили из себя сладкую парочку, kashka вдруг резко подорвался с места. Подорвался, да еще с неожиданной прытью выхватил откуда-то пушку. Настоящую, бллин, точно вам говорю. Вытаскивает он из неведомой пизды свой ствол, значит, а затем приставляет к башке самого к нему ближайшего - Тёма. Мы и пикнуть не успели, как тот уже сжал его gorlo и обратил в нашу сторону поехавший взгляд: —Назад, хуесосы! Не то вышибу дебилу мозги. Размажу слоем по стенке, богом клянусь, щенки, блядь, — типок выплёвывает, поудобнее прижимая ствол к головушке несчастного Тёма. На mordere у него выражение такое, что до всех нас сразу доходит - выстрелит. И не поморщится, наверное. Может, даже вздрочнёт. Интересно, каково это, держать в руках настоящую пушку вместо ссаных ножичков?.. А, впрочем, hren с ним. —Пф. Стреляй. Мне-то что с того? Я пожимаю плечами, искренне удивлённый. Ладно бы он угрожал мне - так нет же. Не вижу никаких причин для беспокойства. Тём хватает ртом воздух, пучит glazzja: точь-в-точь рыба. Никто из нас так и не решается шелохнуться, даже Пит с его одной извилиной - она-то у него, может, и одна, и та прямая, вот только на инстинкт самосохранения это никак не влияет. А kashka всё смотрит. —Расступились. Сука. Нахер. Goloss звучит с едва уловимым оттенком помешательства. Я жую задумчиво губами, прежде чем начать медленно (о-о-очень медленно) двигаться в сторону Джорджика: —Ты знаешь, мистер Дельтоид говорит, что я неглупый парень. Прямо так и говорит, мол, "мозги-то у тебя прекрасно варят, Алекс - и хрен ты еще раз кому причинишь этим вред!", — рот растягивает подобие ухмылки, — А я ему, значит: дяденька милисент, я это прекрасно знаю. Что не идиот, в смысле. Иначе меня бы здесь не было. С самой обаятельной улыбкой я постепенно пятюсь назад, за широченную спину нашего Джорджиуса, не забывая при этом поглядывать и на типа с пистолетом. О чём я там ему втолковывал? А, ну да. И как этот самый неидиот, значит, ответственно заявляю: ствол у pedika здорово осложняет ситуацию. Если вы когда-нибудь задумывались, каково это, стоять ровнёхонько рядом с психом, в руках у которого зажат новенький Gary Reeder (я немного разбираюсь в таких штучках)... Сделайте вид, будто вы пришли на концерт Бетховена (или Баха, или Моцарта - я уже говорил, что больше по струнным) - так вот, пришли на этот увеселительный вечер и пялите по сторонам, пялите в надежде найти kliovyh kis. Смотрите - а там, бллин, все nagie. Мне однажды такой son снился, это я не с потолка беру, если что. Форменный кошмар, на самом деле, я в тот раз еще долго от него отходил, потный весь до нитки. Вот, значит... И всем-то комфортно, и все-то prikinuty по последнему писку моды, в чём мать родила, стало быть - а ты-то в одежде!.. Единственный, неповторимый. И чёрт его разберёт - то ли ты неадекват, то ли правда мир окончательно spiatil? Но в итоге, drugi мои, все сводится к одному: ты не в своей тарелке. Не в своей тарелке, не в своё время и не в своём уме. Мало это всё вяжется с пушкой и поехавшим мудаком, знаю. Но поверьте, по ощущениям это будет то же самое. Если не хуже. Типчик все еще стоит там с дулом у виска, однако мы отмечаем еще кое-что; если б он хотел, то выстрелил бы уже давно. Или дело не в хотелках, а банальных возможностях? - мелькает вдруг догадка. Чувствуя, как по губам ползёт усмешка, я качаюсь взад-вперед на носках: до меня доходит, что в барабане у pedika, должно быть, мало патронов. На всех нас точно не хватит. Только на Тёма, может быть, и то если пуля не застрянет где-нибудь по дороге к мозгу в слоях жира с кучей dryannyh картинок. Тип нервно бегает по нам взглядом, и я понимаю, что догадки мои верны. Патронов, кажись, катастрофически не хватает. Вот так так... Ну и что же теперь, а? Лениво мы с моей mozgoi прикидываем, сколько еще народу удастся ему замочить, если мы всё же проявим капельку этого вашего человеческого милосердия. Лично я считаю, что это будет злом куда большим, чем если грохнуть его здесь и сейчас. Для окружающих людей точно, во всяком случае. И вообще, я прикидываю, это точно будет весело в перспективе. А я люблю, когда дела идут весело. Так что как можно дружелюбней я развожу руками в стороны: —Так. Остынь, koresh. Произошло, понимаешь ли, недоразумение. Всяко бывает с порядочными людьми, скажи, а? Мы тут вовсе не хотим устраивать тебе tiomnyy, — смешок, — Давай-ка мы тебя сейчас - в качестве наших глубочайших извинений, разумеется! - посадим на машинку до города. Ты только пушку спрячь, boga ради. Большего не прошу. Вытягивая вперед руки, я гляжу на него широко раскрытыми глазами. "Взгляд честного и искреннего pai-malltshika Алекса", я это называю. С ментами обычно прокатывает. Понятия не имею, прокатило ли на этот раз, ведь millicentom хрен точно не был. Но - ура, братцы! - подержав ради приличия пистолет у головы Тёмчика еще пару секунд, типок наконец опускает руку, и та вялой плетью шлёпается о туловище. —Ненавижу, нахрен, яппи, — starikashka вздыхает, уставившись мёртвым этим своим взглядом куда-то сквозь нас. —Понимаемо, — соглашаюсь. Я уже вполне оправился от первого неприятейшего впечатления и теперь наклоняюсь ближе, оценивая shmotki чудака в поисках интересных вещичек. Таковые вскорости обнаруживаются: гладкий, прямо-таки глянцевый кирпичик возле нагрудного кармана. Рука моя уже тянется было к этому кармашку, чтоб заграбастать stuchku себе - но тут her впивается в меня жутеньким своим взглядом. —Плеер не тронь. Кишки на член намотаю, — говорит спокойно. Да так, словно погожим денёчком на прогулку вышел, а не пушкой тут во все стороны мотает, padla. Примирительно я поднимаю обе ладони вверх: —Ладно-ладно, дядь, не кипятись. Не хочешь сделать подарок доброму человеку - ну и не надо. Мы люди цивилизованные, обиды не держим... Да, banda? Я с ухмылкой поворачиваю bashku в сторону, где торчат мои не-героические товарищи. Те не отвечают, только поглядывают настороженно на нас с типом, так что я пожимаю плечами и выхожу на проезжую часть. Там я недавно заприметил torchka, вылитый Тём под кислотой, поэтому договориться с таким обдолбанным не составит труда. Обворожительно улыбаясь (прямо-таки сверкая белозубой улыбкой, бллин, у меня litso скоро треснет), я машу рукой водителю. —Доброго вечера, сэр! Будьте так любезны - отвезите вот этого господина, — кивок в сторону окостеневшего veka, — отвезите вот его, куда он скажет. И поаккуратнее, пожалуйста. Мы ведь не хотим, чтобы с нашим другом случилась какая-нибудь пренеприятность, а? По-прежнему давя изо всех сил лыбу, я кидаю ему штуковину, что нашел в бумажнике у типка. Ту самую, "American Express" или как там её. Таксист ошалело моргает, но ловко её подхватывает, а после распахивает пассажирскую дверцу. Это меня вполне удовлетворило. Я подхожу к kashke и издевательски подмигиваю: —Ваша карета, мистер. А потом, заговорщически нагнувшись: —Можешь идти заниматься тем, чем ты там обычно занимаешься по вечерам... Типчик сглатывает, теребит в руках всученный ему обратно nozh, а зрачки у него широкие-широкие, как от четырёх пинт "молока с ножами", по-настоящему baldiozhnoy штуки: —Видеокассеты. Мне... Надо вернуть видеокассеты. Я уж сильно желаю расспросить, какие фильмы смотрит этот pedik - но потом решаю, что не очень-то и хочу это знать. Некоторые вещи, по моему мнению, должны остаться тайной. Напоследок я щёлкаю языком и заключаю его в панибратские объятия, спинным мозгом ощущая, как напрягся от этого ебливый яппи. Шепчу на ухо: —Держи ушки на макушке, drug. В мире сто-о-о-о-олько плохих людей... С белозубой ухмылкой я хлопаю его по плечу в последний раз, после чего пихаю на пассажирское сидение. Тот не сопротивляется, в каком-то трансе наблюдая, как водила заводит мотор и газует с места в карьер. Только когда машина со странным типчиком остаётся далеко-далеко позади, мы все кучкуемся у ближайшего бордюра, или поребрика, как говорят только huevy nedotrogy вроде старого доброго Билли-боя. Пит шипит, тихонько, вполголоса: —Бллин. Он вздыхает, швыркая на асфальт зеленоватую соплю. —Ну и что же теперь, а?.. Спиной чуем, они в растерянности. И Пит, и Джорджик, даже туповатый Тём замер с ошалелым morderom посреди улицы. —Зачем ты его отпустил? Настучит же. Как пить дать, настучит, krysa. —Не настучит. Не то расскажем про его маленький секрет в бумажнике, — я хихикаю. Как всегда заторможенный, Тём вдруг поворачивает ко мне плоское hlebalo: —Слушай... А ты бы правда позволил ему меня чпокнуть? В смысле... —Брось, Тём, — я небрежно отмахиваюсь, — Ты же мой самый лучший drug. Bogom клянусь, у меня и в мыслях ничего подобного не было! В качестве доказательства чистосердечия я приживаю обе руки к сердцу. А после, сделав ему хороший tolchok в bochinu, отбиваю пятками подобие чечётки, пока остальные ржут и беснуются от внезапно накрывшего нас восторга. Смеюсь и я. Ну, повеселились и хватит. Надо и честь знать, как говаривает papá. Стряхивая с говнодавов налипший слой грязи и неведомого дерьма, мы все вместе выбираемся с улицы на свет божий. Толстые подошвы грохочут об асфальт: бах-бах-БАХ. Шкрррррррряб - это Джорджик, хвастаясь новенькими стальными насадками на туфли, прокатился на пятках по луже. Тём одобрительно улюлюкает, а Пит кривит morder в чём-то, отдаленно напоминающим раздражение. Я плюю на землю и вытираю рукавом нос. Кем бы этот стрёмный тип ни был, пора размяться, zagasitt кого-нибудь всей нашей разномастной толпой, устроить dratsing, или, может, залихватский tolchok, глянуть на какую-нибудь старую ptitsy в луже крови, zatorchatt, в конце концов... В приподнятом расположении духа я направляюсь к следующему переулку. ...ночь еще не закончилась.