Фигура отца

– Ты! – лицо Евгения искажается гримасой радостного оскала: губы растягиваются в широкой уродующей улыбке, обнажая клыки; глаза вспыхивают злой зеленью. За своим ликованием он не замечает ни прикованные к креслу-каталке запястья с щиколотками; ни холод пола, который наверняка чувствуется босыми ступнями; ни последствий трех уколов с успокоительным – слабости во всем теле. Чтож. На слабость ему всё же придется указать, потому что... – Среди лесов, унылых и заброшенных, Пусть остается хлеб в полях нескошенным! Мы ждем гостей незваных и непрошенных, Мы ждем гостей! На колени! Зловещая тирада не производит на Рубинштейна должного впечатления. Лишь на мгновение по телу пробегает почти забытая искра – желание подчиниться: вскочить со своего кресла, чтобы тут же покорно рухнуть у худых ног, уткнуться взглядом в острые колени, не прикрытые коротким больничным халатом. Раболепно молить о прощении, целуя жалобно зябко поджатые пальцы. Рубинштейн прикрывает глаза, а когда вновь открывает их, наваждение отступает. Он остается сидеть, едва слышно постукивая ручкой по раскрытому на чистом развороте органайзеру и с интересом наблюдая за изменением настроения своего вновь обретенного пациента. Злорадное предвкушение на чужом лице медленно выцветает, сменяется почти трогательной растерянностью, затем осознанием, и превращается, наконец, в ледяную ярость. Плотно сжимаются тонкие губы, должно быть, давя в зародыше полный бессилия крик, напрягается линия челюсти и шея. Холод идет Евгению куда больше буйства эмоций – Рубинштейн почти любуется им, пока визави по кусочкам возвращает себе разбитое в пух и прах самообладание. – Так вот о чем вы мечтаете? – спустя ровно минуту интересуется Рубинштейн. – Чтобы я оказался у ваших ног? – Ты знаешь, чего я хочу, – раздраженно дергает плечом Евгений. "Тыкает" уже расчетливо, смакуя возможность позабыть о сковывавшей его когда-то этике общения врача и пациента. – Чего хочет каждый, к кому ты залез в голову. Рубинштейн со вздохом опускает взгляд на чистые листы, не тронутые ещё его мелким ровным почерком, и вносит первую запись: перекладывание ответственности, "не я хочу, все хотят". – Поэтому вы сейчас один? – не поднимая глаз, спокойно уточняет он. – Где остальные ваши единомышленники? Ответом ему служит скрип инвалидного кресла: пациент дергается всем телом, стараясь оказаться ближе, за неимением свободных рук вцепиться в горло зубами, но не преуспевает даже в том, чтобы просто сдвинуться с места. Рубинштейн вновь смотрит на него, так легко выведенного из равновесия, уязвленного своим извечным одиночеством, и нарочито тихо говорит: – Я сделал вас сильнее, Евгений, – от звука собственного имени мужчина дергается, словно от пощечины, и принимается с удвоенным воодушевлением расшатывать сковывающие руки ремешки. – Я дал вам возможность отстаивать себя там, где раньше вы не могли себе этого позволить. – И разрушил мою жизнь! – почти шипит Евгений, раня запястья о кромку своих жестких пут. – Хочешь сказать, я должен быть за это благодарен?! Рубинштейн наблюдает за его трепыханием с тщательно отмеренным безразличием. Пару раз задумчиво щелкает автоматической ручкой, убирая, а затем возвращая на место заполненный синей пастой стержень. – Вы ведь прекрасно поняли, что не добьетесь успеха. К чему это представление? Евгений глухо рычит и всё же покорно обмякает. Откидывает голову на высокую спинку и, глядя в белоснежный потолок, за считанные минуты приводит в порядок сбившееся дыхание. В каждом его жесте и вздохе, в каждой интонации скользит знакомая уже театральность. Не удостаивая бумагу взглядом, Рубинштейн медленно выводит ещё пару заметок: потребность во внимании; демонстративное самоповреждение. Рядом с последним пунктом оставляет небольшой вопросительный знак. Следует оценить достоверность эмоционального фона, который ему так щедро демонстрируют, прежде чем вынести вердикт окончательно. – Вы сами загнали себя в ловушку, – возвращается к неторопливой беседе Рубинштейн. – Я с самого начала говорил, что с вашей нестабильной психикой не стоит заводить тесных знакомств. Евгений мимолетно морщится, но не опускается до ответа. Кончиком языка быстро увлажняет пересохшие за время беспамятства губы. Прикрывает устало глаза – закрывается. Рубинштейн позволяет себе легкую улыбку, прежде чем нейтральным тоном заметить: – Я давал вам много советов, Евгений, но вы всегда делали по-своему. И вот к чему вас это привело. Вы опять потерялись в чужих ожиданиях, на этот раз примерив облик бескорыстного героя. Безусловно, ваш друг по достоинству оценит этот наряд, наверняка даже отправится на ваши поиски. Но мы оба с вами знаем, что придет он не за тем, кем вы являетесь, а за красивой картинкой, которой вы хотели бы быть. Каждым словом он попадает в цель, но мужчина перед ним упрямо не открывает глаз, лишь сглатывает вставший в горле ком и по привычке рождающиеся на языке оправдания. Я не был чудовищем до встречи с тобой. Я особенный. Со мной всё в порядке, это мир не оправдал моих ожиданий. Я пуст и никогда не заполню дыру, выевшую мое чистое, доброе, вечное, но это не значит, что я не могу быть жертвенным ради кого-то, кто мне действительно важен. Пусть с расчетом на то, что жертва не останется незамеченной. Пусть для того, чтобы меня в ответ полюбили, как принято в книгах, крепкой светлой любовью, потому что сам я могу лишь – эгоистично, жадно, разрушительно. – Вы куда большее чудовище, чем все мы вместе взятые, доктор, – наконец хрипло говорит Евгений, поднимая голову и ерзая в своем кресле. Устраивается поудобнее. Смотрит открыто, без намека на пережитую только что вспышку злости, без страха – почти как на равного. Долгожданное "вы" все же прорывается сквозь налет заносчивого панибратства и не вызывает в зеленых глазах даже призрака досады. Рубинштейн ждал его с самого начала их сегодняшней встречи, гадал – дождется ли? Фигура отца, – расцветает на бумаге очередная пометка. Рубинштейн дважды подчеркивает её и откладывает ручку в сторону. – Приятно слышать, что мое мнение всё ещё важно для вас. Евгений морщится. Пренебрежительно жмет плечами, не понимая скрытого смысла прозвучавших слов. Минутой ранее он сдал себя с потрохами, но не узнает об этом, наверное, уже никогда. Рубинштейн лично приложит к этому руку. Воспоминания Огнепоклонника оказываются для них настоящей находкой. Кладезью знаний, благодаря которой чужие тайны видны как на ладони. Местонахождение Разумовского, лишившегося каким-то чудом своего темного двойника, чрезвычайно любопытная афера с Альбертом Новаком, стоившая майору Грому в очередной раз его доброго имени. Возвращение умершего Поэта. Воскрешение погибшего ещё в Снежневском Кризалиса. Рубинштейн знает, какие причудливые формы иногда может создавать больное сознание. Живое подтверждение тому – Борис, мечущийся между угнетающей его реальностью и выдуманным им же адом. Что есть воскрешение для Огнепоклонника, сопротивлявшегося вмешательству в свой разум даже под психотропными препаратами нового образца? Что есть воскрешение для Поэта, вложившего мысль о своем возвращении с того света в голову собрата по несчастью? Рубинштейн не верит в чудеса, но верит в чудовищ – их он видел своими глазами, их он, в конце концов, лично освобождал от ментальных и моральных оков. С его подачи Дом дает идее о воскрешении шанс. Они проверяют каждый шаг Поэта после пожара на Снежневского, но результаты не слишком радуют: манипуляция детьми, безумная пластическая операция, столкновение с Игорем Громом, падение с крыши и звенящая после него тишина. Никакой информации о погребении или кремировании. Неизвестно даже, добралось ли тело (или всё же вполне себе живой Поэт) до какого-либо из городских моргов. Годом позже – старое новое лицо, неудавшееся жертвоприношение в Строгановском дворце и очередное затишье. Не особо интересная, ничего толком не проясняющая история. – Почему вы не хотите просто попробовать? – не выдержав, однажды спрашивает у Рубинштейна Афина. В голосе её не слышно раздражения, но лишь для тех, кто не умеет читать между строк. Рубинштейн, к счастью, уже давно не из таких. – Мы смогли захватить Огнепоклонника с минимальными потерями, а вы сами говорили, что он из вашей разудалой троицы представляет наибольшую опасность. Найдите Поэта. Дальше дело практики. Рубинштейну нечего возразить. Действительно, что они теряют в случае неудачи? Поэта они находят во многом благодаря следу, оставленному на нем Огнепоклонником, – а вместе с ним находят и Кризалиса. Последний присутствует в отчете по успешно проведенной операции, но на деле никак не успевает себя проявить: чужой приказ убираться отсылает его прочь раньше, чем Кризалис оказывается в поле зрения Кристины. Снайпер упоминает его как цель C, в расшифровке лаконично описывает как коренастого мужчину со шрамами на лице. Ни слова о безумном оскале, ни слова об агрессивном, неконтролируемом поведении в стрессовой ситуации. Рубинштейн говорит себе, что это ничего не значит. Как отмечает сам снайпер, цель слишком быстро скрылась из виду, чтобы на основе таких наблюдений делать хоть сколько-то достоверные выводы. На сеанс с Поэтом он идет, почти ничего не ожидая от этой встречи. Где-то в подсознании он уже решил, что все происходящее – всего лишь передышка перед новым этапом действительно важной работы. Маленькая прихоть, не только его самого, но еще и на что-то надеящейся Афины. Уверенность в бесполезности вот-вот состоящегося разговора дает трещину, когда он начинает рассматривать сидящего напротив одностороннего зеркала человека. Вьющиеся рядом с белой шеей черные локоны, аккуратные брови и на удивление яркие для взрослого мужчины глаза. Очнувшись от навязанного препаратами забытья, человек напряженно осматривается вокруг – его окружают только обитые белым стены, – и встречается взглядом с наблюдающим за ним из другой комнаты Рубинштейном. Осознание прошивает почти болезненной дрожью: человек по ту сторону стекла – не разочаровавший его эксперимент, не неудачная копия недостижимого до сих пор оригинала. Не Поэт. Рубинштейну не требуется особых усилий, чтобы припомнить психологический портрет Евгения до стационара. Манеру речи, мимику, пластику тела. Основные симптомы. До поры до времени, он в какой-то мере влюблен в каждое из своих наиболее удачных творений, и самые важные детали о бывших пациентах отпечатаны в памяти, будто клеймо. Переступает порог белой комнаты Рубинштейн уже с чувством зарождающегося в груди интереса. Каждое его слово в их разговоре –проверяющий триггер, оголяющий чужие реакции, отделяющий кости от плена плоти. Расцветающие благодаря подрагивающей руке заметки он уже делал однажды – и касались они того же пациента, что и сейчас. Мужчина перед ним, вне всяких сомнений, не Поэт, а Евгений. С разумом, не искаженным чужим вмешательством, с болезненной привязанностью к своему психиатру (оборвавшейся на третьем месяце пребывания в подвале на Снежненского), никак не желающему вестись на его природное обаяние. Лист, однажды так неаккуратно испорченный самим Рубинштейном, каким-то чудом оказывается девственно-чист. О, разумеется, дело может быть вовсе не в мнимом воскрешении, но это до смешного неважно. Результат есть результат. Если то, что сделал с собой Поэт, а позже Евгений с Кризалисом, приводит ментальное здоровое к некой исходной точке, их работа в Доме может заиграть совсем иными красками. Возможность начинать заново, обнуляя грубые ошибки, добиваясь лучших результатов – не каждый ли ученый мечтает об этом? Может быть, он даже сможет вернуть Сергею его темного двойника? Альтер-эго Разумовского слишком мало изучен. Почти наверняка он смог бы узнать о нем больше, если бы только ему представился ещё один шанс... Остальное, как выразилась Афина, дело практики. Захлопнув органайзер, Рубинштейн поднимается на ноги и поправляет машинально чуть сьехавшие к переносице очки. Делает шаг к следящему за каждым его движением Евгению. – Вы так долго хотели стать для меня особенным, что вам это наконец-то удалось, – почти лаская, Рубинштейн касается осторожно блестящей ядовитой зеленью отметки на чужой груди. Очерчивает края лабиринта Гекаты, чувствуя, как гладкая кожа начинает согреваться под подушечками пальцев. Впервые за сегодня во взгляде его собеседника мелькает что-то, похожее на страх, но Евгений быстро берет себя в руки и молча вжимается в спинку кресла, избегая затянувшегося прикосновения. Рубинштейн улыбается ему почти по-отечески мягко. – Отдыхайте, я пришлю Кристину немного позже. Всем нам предстоит долгая работа.