Первая и последняя

Чонгук осознает, что влюблен в Тэхёна к восемнадцати годам, когда еще совсем молод, полон сил, планов, надежд, энергии. Когда хочется гулять до утра, а первая влюбленность кажется той самой, что будет навечно. Она, возможно, такой и будет. Той, что отзывается в сердце спустя года, воспоминания о которой бережно хранятся фотографиями в старых альбомах, той самой, от которой на губах играет мимолетная улыбка, а по кончикам пальцев расползается приятная, совсем теплая ностальгия. Тэхён жарким душным летом кажется только распустившей почки весной. Подтаявшими ледниками на реке. Он щебет вернувшихся с юга птиц, теплое солнце. Его лучи как раз ажурами теряются в пышной шевелюре, пока Тэхён сидит, подогнув под себя ногу, и давит пальцами вишню. Просто со скуки давит. — Капли красивые, — это он отвечает на вопросительный взгляд Чонгука. — Красные такие. Как рубины. — Если бы ты сказал «кровь», было бы жутко, — со смешком. — Было бы кинково, — тот не отрицает и не соглашается. Чонгук осознает свою влюбленность в него медленно. Она прорастает в нем из года в год, из лета в лето, особенно укрепляясь к шестнадцати в уже тесном домике на дереве. Каждую осень Чонгук чувствует тоску от того, что с Тэхёном придется расстаться на целый учебный год. Тэхён — его личная весна, что приходит неизменно летом и будоражит мозг одним своим видом. Поэтому к восемнадцати Чонгук принимает это чувство просто как данность. Действительно любит. Прошел уже и симпатию, и влюбленность, даже поотрицать успел, когда они особенно сильно поругались в семнадцать. Честно говоря, сейчас Чонгук даже не помнит, из-за чего они тогда ругались. Тэхён — абсолютная весна и пахнет ею же. Цветами, с которыми он возится день и ночь, а потом Чонгук стирает ему пыльцу с носа с тихим смешком. Ветром, подтаявшим снегом, он сам как этот снег: действительно тает на солнце, растекаясь по нагретым доскам террасы. Он говорит медленно, тягуче, совсем тихо в такие моменты, а Чонгук пристраивается в тени под навесом и выплевывает косточки от арбуза в тарелку. В такие моменты еще Тэхён часто говорит о планах, мечтах. Чонгуку тоже часто есть место в этих мечтах. В тринадцать они мечтают построить свою ракету и колонизировать Марс, в пятнадцать — открыть свою автомастерскую, в шестнадцать Тэхён хочет стать моделью и переехать в Париж, в семнадцать — художником, а восемнадцать говорит: — Я не верю в любовь. Чонгук даже не чертыхается. Возможно, потому что знает, всегда догадывался. Тэхён сам себе на уме, немного циничный, но без перегибов, обожает рассматривать все с самых научных точек зрения и, возможно, сейчас прочитает лекцию о том, что любовь — чисто химический процесс. А еще он мечтает теперь стать дизайнером. Хочет создавать интерьеры, и Чонгук с улыбкой думает, что это будут самые практичные дома на свете. Рука, тянувшаяся к полке, как раз дотягивается до нужной книги, подцепляет корешок. — Почему? — все же интересуется. Тэхён безразлично ковыряет карандашом бумагу, а в его волосах снова играет солнце, зайчики прыгают по прядям, потом скачут на лицо, отчего то морщится, дергается, а потом взгляд переводится на Чонгука. — Я ни разу не влюблялся. Ауч. Чонгук бы схватился за сердце, но в одной руке книга, а второй не хочется так быстро и тупо палить себя. Да и не так больно это на самом деле. Он все уже давно и про себя, и про Тэхёна знает. Тэхён не то чтобы любить не умеет — просто действительно сам себе на уме, и представить его теряющим от кого-то голову очень трудно. Хоть и хочется. — Тебе восемнадцать, — это великодушное напоминание, — успеешь еще. — И что? — Тэхён хмыкает. — Я имею в виду, что мне никто никогда даже не нравился, — пожимает плечами. — Не было вот этого всего, что в книгах описывают или в фильмах показывают, — рассеянно водит руками в воздухе, пытаясь, видимо, показать это самое «этого всего», — ни бабочек в животе, ни волнения. Мне всегда спокойно. О, да это прям серьезный симптом. Чонгук улыбается. — И с чего ты взял, что у тебя обязательно будет так же, как в книгах? — Так у всех. — Честное слово, — взгляд снова устремляется на полку. Так… нужно еще найти книгу про цветы, а то Тэхён потом ныть будет, что ее забыли, — иногда ты кажешься самым умным в мире человеком, а иногда прямо-таки поражаешь своей тупостью. — Иди в задницу, — расслабленное за спиной. Тишина чирикает птичками за окном, шуршит колыхающимся от ветра тюлем, шебуршит карандашом о бумагу. Тэхён, видимо, опять рисует. — Нет, ну если не так, то как еще? — ну конечно же не выдерживает. Чонгук слышит тихий стук, похожий на удар кинутого на стол карандаша, потом скрип спинки стула, недовольный вздох. О, Тэхён любит спорить. Сейчас точно начнет докапываться. — Да у каждого человека это по-разному. — А у тебя как? Хороший вопрос. Тэхён все еще ощущается как весна, и Чонгук, приезжая каждое лето в их скромный поселок, никак не может ею надышаться. Наверное, расцветает. По нему не тоскуется весь учебный год, но то потому, что Тэхён все равно всегда рядом. Если не в телефоне, то точно в сердце. Мысли о нем успокаивают. Рождают какое-то неуловимое ощущение тепла, счастья, почти опьяняющей эйфории, когда они совсем близко. Никогда не волнуют. Они даже не ранят, хоть Чонгук и знает, что не стоит надеяться на взаимность. Тэхён, наверное, даже не гей. — Спокойно, — на выдохе. — У меня даже сердце не колотится, — хмыкает. — Просто чувство бесконечного умиротворения и счастья, наверное? — это скорее предположение. — Что, прям совсем не колотится? — ехидное. — Я имею в виду быстрее, — Чонгук фыркает. — Только если в моменты близости. — И ты хочешь ее прям целовать, обнимать?.. — Его. Тэхён замолкает. Чуть ерзает на стуле, видимо, удивленный. Чонгук ловит его взгляд через плечо и едва сдерживает смешок. Такое очевидное любопытство в глазах, как Тэхён только из штанов не выпрыгнул? — Ты в курсе, что об этом не так сообщают? — буднично интересуется. — Ты последний, перед кем я стал бы заморачиваться о том, как сообщить о своей ориентации. — Сочту за комплимент. В какой-то мере это даже мило. Тэхён и не допускает мысли, что речь может быть о нем. Что именно он виновник всех тех эмоций, что Чонгук испытывает рядом с человеком, которого он любит. Как будто в мире есть кто-то гораздо более замечательный, чем Тэхён. Для Чонгука, очевидно, таких нет. Возможно, когда-то будут, но сейчас об этом даже думать противно. — Так и… вы целовались? Чонгук с шумным вздохом скользит по любопытно вытянувшемуся лицу Тэхёна. Тот аж щеки ладонями подпер, нос вздернул, глазами сияет. А на губах улыбка такая хитрющая, будто сейчас точно начнет убеждать в том, что ни черта это не любовь, Чонгук. А ведь он сам про себя все лучше знает. Но речь не об этом. — Нет. — О нет, — говорит Тэхён. И это «о нет» означает не то, что он своим великим умом осознал, что речь идет именно о нем. Вовсе нет. Это сочувствие, которое ни хрена не сочувствие, а скорее смешок, который Тэхён явно пытается скрыть ладонью. Как мило, он заботится о чувствах Чонгука. — Ну, — постукивает теперь пальцами по столу, — жаль, конечно, что ты, такой везунчик, влюбился так еще и невзаимно, но! — по-умному вскидывает указательный палец. — Где гарантия того, что это именно любовь? Что ты, получив свой поцелуй, не потеряешь интерес? Простыми словами, с чего ты взял, что это не игра гормонов? Чонгук хмыкает. Шагает к столу. Кладет рядом с Тэхёном книги. Одну надо будет не забыть забрать с собой в город, но об этом Чонгук напомнит себе позже. Мысль стреляет ему в голову невольно, но тут же укрепляется, растет, ширится, и почему-то совсем не страшно. Даже не волнительно. Одна ладонь упирается в стол, вторая скользит по гладкой щеке, Тэхён удивленно вскидывает взгляд. — Чонгук? Глупые вопросы задает. Дело далеко не в поцелуях, а в человеке. Чонгук, наверное, был бы счастлив, даже если бы ему больше ничего, кроме как любить Тэхёна, не позволили. Эта мысль впоследствии станет роковой. Чонгук не знает об этом в то мгновение, когда склоняется над невольно дернувшимся назад Тэхёном. Когда крадет его первый поцелуй, когда отдает ему свой такой же. Когда мягко, даже как-то невинно прижимается губами, ощущая сердце где-то в горле. Те самые моменты близости, когда любовь дает о себе знать по симптомно. Только бабочек в животе нет — лишь страшное спокойствие, абсолютно трезвая голова. Чонгук часто ее рядом с Тэхёном теряет, а сейчас нет. Сейчас пальцы мягко оглаживают щеку, ведут к виску, чтобы запустить пальцы в волосы, чуть сжать, растрепать. Сладко. До ужаса сладко и хорошо. Так ощущаешь себя в мае, когда до лета остаются считанные дни, и ты уже не живешь в режиме ожидания, а позволяешь себе насладиться тем, как мягко погода движется по страницам календаря в лето. Выдох, что роняет Тэхён, стоит только немного отстраниться, судорожный, обжигает губы. Взгляд у него ошарашенный, широко распахнутый, и Чонгук, наверное, впервые видит его настолько сбитым с толку. От этого даже смешно. Подушечка большого пальца оглаживает щеку, губы сами изгибаются в мягкой улыбке, пока Чонгук наигранно задумывается. Тэхён ловит его взгляд своим и заторможенно ведет кончиком языка по зацелованным губам. Вздрагивает. — Не потерял. «Интерес», тот самый, о котором Тэхён спрашивал, но тот не сразу улавливает смысл фразы, кажется, продолжая плавать мыслями где-то совсем не тут. Не рядом с Чонгуком, не в его дачном домике, возможно, вообще в другой вселенной, оттого и пропускает момент, когда в дверь стучат. Чонгук окончательно отстраняется. Тэхён удивленно моргает ему в спину, так и не найдя слов. Это была их последняя встреча.

***

Впоследствии Чонгук много думает о том, что мог бы сказать и сделать в тот их последний день. Возможно, он бы целовал дольше, был бы нежнее. Возможно, не стал бы совсем. Тяжело думать о том, что стоило делать, а что нет, когда уже все свершилось. Когда на губах уже запечатлен поцелуй, когда Тэхён уже переваривает это в своей голове, а Чонгука срочно зовет отец. Ему пришлось уехать тогда, и это действительно была их последняя встреча. Боль и растерянность тех дней притупляется спустя год после роковой аварии. Все до ужаса тривиально, просто, почти смешно. Жизнь она всегда такая. Кто-то курит со школы, прыгает с парашютом, ныряет с акулами, лазает по горам без страховки и живет долго-долго, а кому-то падает на голову кирпич. Порой бывает еще страшнее: шел, поскользнулся, упал — инвалид. Таких случаев на пальцах не перечесть, жизнь действительно слишком непредсказуема. Становится страшно строить планы, когда осознаешь это. Страшно было возвращаться в тот дом и видеть на столе те самые книги, на террасе тарелку с косточками от арбуза, собственную кофту, смятую, на кровати. Все осталось нетронутым, ровно таким, как Чонгук все и оставлял, собираясь в спешке. Он даже с Тэхёном толком не попрощался. Тогда казалось, что рухнул мир. Бум, бах — авария, и твой родной человек лежит, прикованный к кровати, а денег на лечение нужно слишком много. Чонгук, наверное, тогда впервые в жизни молился, а отец не отходил от койки матери. Все произошло действительно слишком неожиданно, хотя такое ведь никогда и не предугадаешь. Завертелось тоже быстро: кредиты, продажа дома, долгое восстановление мамы. Чонгук даже не особо помнит себя в те дни. Помнит, что учился и работал на износ, что в свободное время сидел в больнице либо лежал пластом в кровати и правда молился. Было тяжело. Еще тяжелее было вернуться в дом, чтобы забрать вещи, и не найти там Тэхёна. Его тогда нигде не стало. Было страшно думать, что с ним что-то случилось, что он тоже не дай бог- Возможно, в тот период Чонгук действительно слишком много думал о непредсказуемости жизни. Страшно было не найти его профиль ни в одной из соцсетей спустя несколько дней после рокового бум, когда Чонгук наконец добрался до телефона, когда почувствовал острую необходимость в Тэхёне. Настолько остро он ее никогда не ощущал. А его нигде не было. Даже в их скромном мирке, укрытом летом, не было. Через несколько недель не осталось и этого мирка: Чонгук забрал последние вещи, глянув в темные окна дома семьи Ким. Там тогда тоже никого не было. Впервые пожалел о том, что их семьи никогда не общались. Возможно, Тэхён тогда… обиделся на него? Чонгук не знает что произошло, спустя года даже не пытается угадать, выяснить причину. Думает, что все было как надо. Что у многих первая любовь заканчивается печально, с громкими ссорами и обязательно разбитым сердцем, а их история завершилась вырванной страничкой в книге. Никто никогда не узнает финал, но оно, наверное, и к лучшему. Возможно, дай Чонгуку кто-то шанс свыше, он бы даже менять ничего не стал. Ощущения от первого поцелуя стираются под натиском времени, но все так же трогает сердце спустя год, два, три. В двадцать три Чонгук устраивается работать в компанию отца, в двадцать пять уже прилично зарабатывает, в двадцать шесть покупает свою квартиру. В двадцать шесть воспоминания о своей первой любви хранятся в сердце, как и в восемнадцать. В двадцать шесть, как и в двадцать пять, двадцать четыре, три, два, в девятнадцать, мысль о Ким Тэхёне рождает на губах мягкую улыбку, разливает по сердцу спокойствие. В двадцать шесть Чонгук думает, что счастлив хотя бы просто любить его. Это чувство не тревожит, не грызет. Как бесконечный тихий океан, и его волны приятно омывают душу, умиротворяют. Хосок, его друг еще со времен университета, считает, что это ужасно — безответно любить кого-то, а Чонгук никогда с ним не соглашается. — Ты не можешь устроить себе личную жизнь! — всегда главный аргумент. — Какая мне личная жизнь с моим-то графиком работы? Разъезды, командировки. У Чонгука и правда жизнь занятая, как у пчелки в улье. Ему нравится. Работа его нравится. В целом жизнь. Он с детства умеет искать хорошее даже в самом плохом дне, даже в безответной любви. Вся правда в том, что даже в двадцать шесть Ким Тэхён все еще оживляет его сердце, как и в восемнадцать. — Да ты даже не пытаешься с кем-то познакомиться. Один твой Тэхён на уме. — Я просто не встретил человека, который зацепил бы меня больше, чем он. Такое случается. Ты бы тоже среди тысячи других все равно выбрал бы Юнги. — Да, выбрал бы. Но мы, блять, встречаемся. А ты безответно любишь его уже сколько?.. — хмурится, пытаясь сосчитать. Чонгук сам не знает сколько. Смысл в том, что это все еще не заставляет умирать его от тоски. Будто любовь к Тэхёну живет просто вместе с ним по соседству: встает по утрам, едет за Чонгуком на работу, тоже радуется солнечным дням и хмурится дождливым, она же радостно смеется в выходные, когда можно позволить себе расслабиться и встретиться с близким где-нибудь в баре или отправиться в горы. Чонгук везде со своей любовью, и вся правда все еще в том, что она единственная, кто никогда не причинял ему боль. Спустя восемь лет воспоминания и правда тускнеют, Чонгук даже не помнит свой страх, ужас — он дает о себе знать только при виде хромающей мамы. Вот что такое напоминание на всю жизнь. Цени момент, Чонгук. Чонгук и ценит. Чонгук хранит эти моменты в сердце и там же хранит Тэхёна. Возможно, однажды в этом же сердце найдется место для кого-то другого, но пока, в свои двадцать шесть, Чонгук думает далеко не о семье — о своей квартире, о том, что ему нужен дизайнер, что в выходные Хосок звал на картинг, а еще нужно заехать к родителям. Кофе чуть дымится, горячий, в чашке, кнопки клавиатуры нагретые, и, возможно, Чонгуку не стоит работать в свой честно заслуженный отпуск, но проблема в том, что он свою работу все еще любит. Сильнее, наверное, только Тэхёна и любит. Он заходит в кафе, и об этом оповещает дверной колокольчик. Официант привычно кланяется, спрашивает о брони, ведет к столикам. Чонгук поднимает на них взгляд ровно в тот момент, когда Тэхён первый подает голос: — Чонгук? Так они встречаются вновь спустя восемь лет. Чонгук удивленно моргает. Тэхён выглядит старше, возмужавшее. Его волосы больше не топорщатся в каком-то странном, только им известном порядке. На нем классический костюм, и Чонгук невольно задерживает дыхание, когда думает, что видит Тэхёна таким впервые. Во всех смыслах впервые. И как ему чертовски идет. Особенно сильно ему идет этот легкий изгиб какой-то новой улыбки, одними уголками губ, и даже чересчур радостный блеск глаз. Чонгук действительно почти слепнет, сдерживая порыв зажмуриться. В руках Тэхёна какая-то папка, и он деловито кладет ее на стол, отодвигает стул, а взгляд цепляется за знакомый логотип, и Чонгук с неверием пялится на него, удивленно спрашивая: — V — это ты? — Да, — ни разу не самодовольное. Он еще и откидывается на спинку стула, складывая руки на груди, закидывает ногу на ногу и, кажется, искренне наслаждается произведенным впечатлением. Как будто совсем другой человек. Чонгук моргает пару раз. — Говоря откровенно, — впрочем, слишком долгую тишину Тэхён никогда не выносил, — я согласился на этот заказ только потому, что увидел твое имя в качестве заказчика. — А вдруг это был бы не я? — со смешком. — Честное слово, — Тэхён говорит даже скучающе, когда подцепляет кончиками пальцев меню, — только ты мог в графе, где нужно описать желаемый интерьер, написать «просто, не вычурно». Я в шоке, что твой заказ вообще приняли. Ты в курсе, что это вообще не так делается? Никто даже не хотел работать с тобой после такого красочного описания! — под конец он даже эмоционально взмахивает руками, и Чонгук узнает этот жест. Он тоже отзывается в сердце каким-то старым, будто давно забытым теплом, и уголки губ тянутся выше. — Но! — деловитое. — Тебе повезло, что твои вкусовые предпочтения полностью совпадают с моими. — С твоими? Тэхён мычит, соглашаясь. Мельком вглядывается в меню, на долю секунды хмуря брови, потом еще скашивает взгляд на часы на правой руке, снова глядит на Чонгука. — «Просто», — с улыбкой, — «не вычурно», — щелкает пальцами. — Однажды меня попросили организовать посреди гостиной ажурную колонну. Я чуть с ума не сошел от этой безвкусицы. Серьезно, кто в двадцать первом веке вообще ставит в своей квартире… Ощущения странные. Чонгук пытается на них сосредоточиться, проанализировать, но взгляд вновь и вновь приклеивается к Тэхёну, к его блестящим глазам, к мягкой улыбке, к свисающей цепочке браслета с его запястья, к постукивающим по столу кончикам пальцев. Становится еще теплее, а ощущения вновь ускользают. Наверное, так быть не должно. Точнее должно быть совсем не так. Не так, как когда вы виделись в последний раз восемь лет назад и между вами произошло… нечто важное, что в корне должно было изменить ваши отношения, возможно, даже развести вас окончательно, но вы встречаетесь вновь… и ощущение, будто в последний раз Чонгук Тэхёна видел буквально вчера?.. Как будто и не было этих восьми лет. Как будто время совсем не имеет значения. Как будто вы близки душами настолько, что ничто не способно эту близость растоптать. Чонгук замирает сердцем от этой мысли, а Тэхён досадно машет перед его лицом ладонью. — Отомри-и-и. Взгляд вновь фокусируется на цепочке браслета. После — на вздернутых бровях Тэхёна, его будто понимающей полуулыбке, почти кокетливом взмахе ресниц. Приходится действительно отмереть. — Прости, — Чонгук откашливается, чуть помотав головой. — Просто все еще в шоке. — Да я тоже был в шоке, когда увидел твое имя — Тэхён вот, оказывается, даже успел заказать себе что-то. Официант ставит перед ним кружку чая — все еще не пьет кофе? — и ее тут же обхватывают длинные изящные пальцы. Тэхён вообще весь слишком изящный, грациозный. И мужественный. Невероятное сочетание. — Подумал написать тебе, даже профиль твой нашел, удивился, что ты не сменил за столько лет-то, — хмыкает, — но потом передумал и решил довериться судьбе. Чонгук удивленно выгибает бровь. — Ты не верил в судьбу. Тэхён фыркает в кружку. — Я до сих пор не верю, — и глядит еще так иронично, как на несмышленого ребенка. — Но в нее верил ты, поэтому я решил дать ей шанс хотя бы раз в жизни. — И как? Взгляд у Тэхёна долгий, внимательный. Привычно темный, цвета кофейных зерен, насыщенный, с бликами солнца на радужке. Чонгук делает глоток своего кофе и невольно заглядывается. — Да боже, очевидно же, что это будешь ты, — закатывает глаза в итоге. — Я просмотрел твой инстаграм, а ты как раз выкладывал фотки голых стен своей новой квартиры, — загибает палец. — Описание вот это твое скупое, — загибает второй. — Компания твоего отца сотрудничает с моей, — третий. — И только ты мог так тупо выбрать дизайнера, даже не запросив фотографии его работ. Типа, — тут Тэхён вскидывает брови, — ты реально просто доверился компании? Да у нас все клиенты, прежде чем выбрать дизайнера, просмотрят каждую его работу вдоль и поперек, а тут ты такой: «Ну V, так V». Ты буквально единственный, кто даже не поинтересовался моим настоящим именем, Чонгук! — смех бархатом растекается между ними, пока Тэхён, довольно сияя глазами, загибает четвертый палец. — Я был уверен, что это ты. И просто решил устроить сюрприз, — и напоследок мило щурит свои глаза в узкие щелочки. Что ж, сюрприз удался. Чонгук сообщает это с легкой улыбкой, пока наблюдает, как Тэхён копошится в папке, все просматривает что-то. Постукивает по губам кончиком пальца. — В общем, — поднимает взгляд на Чонгука, — предлагаю сейчас обсудить все самое важное, а потом… — склоняет голову вбок, на долю секунды задумавшись. — Блин, по чашечке «кофе» мы уже выпили, но я все же предложу еще по одной? — на последнем слове он вопросительно поднимает брови. — Давай, — с легким сердцем. Внутри тепло-тепло, так, что хочется улыбаться, как сумасшедший, но Чонгук держит эту улыбку, хоть и понимает, что у него во взгляде все буквально черным по белому написано. Возможно, поэтому Тэхён отводит свой. — А теперь, пожалуйста, можешь описать мне, чего ты хочешь, не тремя словами? Он выглядит совсем иначе. Иначе в плане взросло, серьезно, особенно когда хмурится, готовясь слушать Чонгука, и даже ноутбук достает. Видимо, собирается записывать. Или что там дизайнеры делают? Раньше Чонгук даже задумывался: а узнал бы он вот так Тэхёна на улице, случайно пройдя мимо него? Вдруг он бы изменился настолько, что нет? Что Чонгук прошел мимо, не обратил бы внимания. Сейчас понимает — узнал бы. Конечно узнал бы, и дело даже не только в том, что черты Тэхёна сидят у него на подкорке. Так, что глаза закроешь — все равно видишь. Просто невозможно поменяться настолько за восемь лет, чтобы до неузнаваемости. Родные черты не стираются, но Чонгук всегда невольно боялся именно этого. Что не узнает. — Мне правда без разницы, — пожимает плечами. — Хочу, чтобы было удобно, — кусает губу, задумавшись, — практично. Меня часто не бывает дома неделями, поэтому надо, наверное, светлые поверхности?.. или на каких пыль не так сильно видно? — Тэхён на это хмыкает, не отрывая взгляд от ноутбука. — Нет особых предпочтений в цветовой гамме, но, наверное, не слишком яркое. Уютно, но просто, без всяких навороченных приборов. — Ты такой скучный. — Ты минут десять назад жаловался на колонну посреди квартиры. Тэхён глядит на него поверх крышки ноутбука, едва заметно улыбаясь. — Ты в курсе, что этого недостаточно? Твоего описания. Чонгук недовольно стонет. — Просто сделай, как нравится тебе, опираясь на мое описание. Мне правда все равно. Ты сам сказал, что у нас предпочтения похожи. Теперь недовольно стонет Тэхён. — Ненавижу, когда о таком просят. — М? Почему? Тот принимается агрессивно щелкать тачпадом, яростно сдвинув брови к переносице. — Ну а ты как себе это представляешь? Я создаю интерьер, полностью отвечающий моим вкусовым предпочтениям, а потом заказчик мне такой: «Спасибо, мне нравится, вот ваши деньги, валите отсюда». А я уже не хочу валить, — грустно заламывает брови, — я уже жить в этом доме хочу. Чонгук не отдает себе отчет в том, что говорит, когда пожимает плечами и с легкой улыбкой предлагает: — Ну так оставайся и живи. — Боже, Чонгук, — Тэхён прячет лицо в ладонях и сотрясается от смеха, — я так по тебе скучал. О, Чонгук тоже очень сильно скучал.

***

Чонгук встречает Тэхёна вновь продрогшей осенью. Краски лета только начинают сходить с зеленых деревьев, листва желтеет и опадает, а термометр показывает жестокие тридцать градусов еще где-то месяц, а потом начинают стремиться к нулю, но Чонгуку все равно тепло. Ему тепло каждый раз, когда Тэхён с важным видом рассматривает голые стены его квартиры, а потом с еще более важным предлагает все-таки вырезать в них что-нибудь обязательно античное. Венеру в полный рост, чтобы прям из стены вылезала. А потом до слез смеется с перекошенного лица Чонгука. Ему тепло каждый раз, когда Тэхён негромко ворчит, что не подписывался на то, что его заказчику будет абсолютно насрать на все идеи Тэхёна, но все равно продолжает присылать эти самые идеи, пока они с горем пополам не утверждают план. Ему тепло каждый раз, но вовсе не от кофе, что они пьют всегда после их деловых встреч, а от разговоров, от взглядов Тэхёна, от его почти безмятежной в эти мгновения улыбки. Он ощущается как лето. Спустя восемь лет человек, который одним своим приходом всегда пускал в дверь весну, становится жарким, долгожданным летом. Так его ждут абсолютно все люди, и точно так же его каждый раз ждет Чонгук, чтобы отдохнуть, как после долгого учебного года. Он каждый раз отдыхал так в их крошечном, укрытом летом мирке, но от него давным давно ничего не осталась. Дом семьи Чон был продан восемь лет назад, а семьи Ким — ровно через год после этого. Тэхён уже почти не грустит, когда говорит, что за ним просто некому больше следить. Стало некому. Чонгук в это мгновение чувствует острую необходимость Тэхёна обнять, но тот только улыбается уголками губ, шепотом заверяя, что все нормально, а потом интересуется, как дела у мамы Чонгука. Осторожно интересуется, Чонгук даже удивляется, что Тэхён вообще знал. Их семьи никогда особо не общались… Остальное они не обсуждают. Первый поцелуй действительно погребается под гнетом времени, а в настоящем интересует совсем другое: как прошла жизнь, что нового, какой ты теперь человек. Им не интересно обсуждать что-то столь незначительное, когда прошло столько лет. Когда за эти столько лет вы действительно выросли. Тэхён — лето, и даже внешне похож на этот ленивый августовский ли, июльский ли день, жаркий, с прохладной тенью в глубине террасы, обязательно теплым дождем, что смоет собой всю усталость. Чонгук вновь ловит себя на мысли, что хочет обнять его, когда Тэхён заговорщическим шепотом делится с ним, что выбил у компании для Чонгука скидку. И дело даже не в том, что он радуется за свои деньги, а просто в Тэхёне. Просто в том, что на дворе уже доживает свои последние дни промозглая осень, а у него на кухне самый жаркий летний день пьет чай из своей личной кружки, со светящимся удовольствием взглядом рассматривая плоды своей работы. Наступает конец осени, когда Тэхён радостно сообщает Чонгуку, что они закончили. Чонгук тогда не знает, что они закончили совсем. Чонгук не знает, оттого и пьет свой кофе, свесив ноги с барной стойки, тоже с удовольствием рассматривает, но не квартиру — Тэхёна, пока последний даже удрученно вздыхает, вновь сетует, что ему и отсюда придется уйти. — Мое предложение все еще в силе. На это Тэхён фыркает в кружку и машет рукой, мол, заканчивай свои шутки, Чонгук. А Чонгук ведь совсем не шутит. У него буквально завтра командировка на две недели в Осаку, ему совсем не хочется покидать его на такой долгий период, и одновременно с этим он безумно рад, что они успели закончить до командировки, этому же радуется Тэхён некоторое время, а потом вдруг становится серьезным. Возможно, слишком, когда облокачивается поясницей, складывая руки на груди. — Все еще веришь в любовь? — восемь лет назад он спросил бы об этом глумливо, иронично даже, а сейчас Чонгук невольно хмурится от того, насколько серьезно был задан вопрос. Осторожно кивает. — И какая она? — Тэхёну будто даже и правда любопытно. — Спокойная, — срывается с губ прежде, чем Чонгук успел бы подумать. — Просто чувство бесконечного умиротворения и счастья. Разговор знакомый до дрожи в коленках, только Чонгук теперь в своих словах уверен. А Тэхён в своих будто бы нет — когда кусает губу, сдерживая улыбку. — А мне двадцать шесть лет, — замолкает на пару секунд, — и я ни разу не влюблялся, — нервно передергивает плечами, спрятав взгляд. И это была их последняя встреча.

***

Спустя два года Чонгук, вспомнив слова Тэхёна, сидя на своей кухне, подумает, что, возможно, сам его и спугнул. Это вызывает грустную улыбку, но в сердце отчего-то совсем не больно. Может, дело в том, что Чонгук и правда к своей любви давно привык. Она не терзает, не болит, не скребется, просто и правда сосуществует рядом с остальными чувствами. Ему даже не за что на Тэхёна обижаться. Разве можно винить человека в том, что он не испытывает к тебе ответных чувств? Сердцу, увы, не прикажешь. Хотя, даже если бы можно было, вряд ли бы Чонгук приказал ему разлюбить Тэхёна. Ему его любовь отчего-то совсем не мешает. А Тэхён действительно был летом. Тем самым летом, которого ждешь весь год, а потом оно приходит и слишком быстро заканчивается. Тэхён и правда слишком быстро закончился, но Чонгук даже не смеет надеяться на то, что оно однажды снова наступит. У него есть его контакты, социальные сети, а в диалоге висит последнее прочитанное от Чонгука «Договорились». Перед этим сообщение Тэхёна: «Напишу, как будет свободный день». Этот день не наступает уже как два года. Нет, они и правда собирались встретиться. Тэхён, обуваясь в прихожей, просил написать, когда Чонгук вернется из командировки, и Чонгук написал. И Тэхён ответил. О, они даже какое-то время вели переписку, пока она совсем не сошла на нет, пока не скрючилась, не съежилась вся под постоянными «сегодня занят» от обоих. Ответы у Тэхёна были сухие как осенние листья, а воспоминания о нем все равно грели как июль. Как июнь, июль, август, но Хосок все равно злится и говорит, что: — Да он же тебя просто кинул. Чонгук пожимает плечами. — Это все еще его выбор. — Это некрасиво. — Что некрасиво? Хосок под внимательным взглядом тушуется, складывая руки на груди. — Что он так поступает. — Как? Не любит меня в ответ? На это у Хосока, увы, не находится ответа. — Ну так пригласил бы его на свидание, — это он говорит многим позже в каком-то баре, пока они празднуют день рождения Юнги, — поухаживал бы за ним. Ты же даже не пробовал. И правда не пробовал. Чонгук согласно мычит, потягивая сок из трубочки. — Я бы мог, — подтверждает словесно, — знаешь, типа, добиваться всеми силами, стараться, из кожи вон лезть, только вот, — разводит ладони в стороны, — он знает меня как облупленного с самого детства. Думаешь, я, сводив его в кино или подарив цветы, внезапно стал бы в его глазах другим? — Он бы взглянул на тебя иначе! — Хосок, я его поцеловал, — усталое. Потому что старая шарманка. Потому что насильно все еще мил не будешь, а на дворе уже весна, настоящая весна, третья по счету весна с момента, когда они с Тэхёном виделись в последний раз. Говорить об этом не больно, даже не тоскливо. Иногда на телефон приходит уведомление, мол, kimtae.ee дополнил(а) новую историю! И пальцы тыкают в экран, глаза всматриваются, сердцу привычно тепло. Чонгуку тепло. Никогда от своей любви не было ни холодно, ни больно, и оно, наверное, хорошо. Плохо, пока твоя любовь приносит только страдания, а Чонгук счастлив. Даже в своей безответной любви счастлив. Наверное, потому что воспоминания о Тэхёне всегда приносят ему только радость. Счастье. Тепло. Разве мог бы он причинить боль? Это же даже не его вина, что он Чонгука не любит. Никогда не любил. Не любил так, как это делал Чонгук, и это, увы, тоже жизнь. Можно сказать, жестокая, обложить бы ее самыми нецензурными оскорблениями на свете, но жизнь от этого не изменится, разве что только оскорбится. А Чонгук дорожит своей жизнью и тем, что у него есть. И чувствами своими тоже дорожит. Они у него совсем светлые, хоть веди и весь мир освещай. Он как раз тонет в тучах в весенний-то день. Промозглый ветер кусает щеки, вынуждая плотнее кутаться в пальто, на перроне слишком много людей, совсем не протолкнуться, а Чонгук опаздывает. Он так безбожно опаздывает, что только и успевает, что разбрасываться извинениями, расталкивая людей в стороны. Тогда они с Тэхёном встречаются вновь. Тогда Чонгук думает, что каждый раз называть их встречу «последней» неправильно. Каждый раз, когда он ставит точку, судьба улыбается и тихо дорисовывет ее в запятую. В третий раз судьба, в которую Тэхён так яростно не верит, сводит их вновь на промерзшем перроне в отчего-то все еще слишком холодную весну. Тэхён влетает в него почти с разбега, но даже не шипит, не морщится, только растерянно отшатывается, тут же вскидывая взгляд. У Чонгука от его взгляда замирает сердце. — Чонгук? — до ужаса знакомое. Только на Тэхёне не деловой костюм, а легкое пальтишко, ни шарфа тебе, ни перчаток, смесь непонимания и усталости на лице и полный беспорядок беснующегося ветра в волосах на голове. Он скользит взглядом по лицу, и в его глазах вновь темные кофейные зерна, а ресницы дрожат будто от холода, губы — искусанные и обветренные, а Чонгук испытывает острую необходимость Тэхёна одеть. По погоде одеть. Не лето же на дворе. — Привет, — на выдохе. Сердце стукается о грудную клетку, привычно, Чонгук даже улыбается от этого. — Куда спешишь? Тэхён нервно смеется, ежась на ветру. — Домой. На Чеджу заказ был, — почти шелестит. — А ты? — Командировка. В Токио, — Чонгук кивает на аэроэкспресс по левое от себя плечо. — В аэропорт еду, — хмыкает. Поезд как раз гудит, оповещая о скором отправлении. Надо спешить. Ноги отчего-то совсем не двигаются с места. Тэхён нервно прикусывает губу, оглядывая лицо Чонгука каким-то доселе незнакомым, совсем неизвестным взглядом. Хмурый, бледный, кажется, невыспавшийся. — Надолго? — спрашивает будто даже немного испуганно. — На два года, — на выдохе. Наверное, это впервые, когда Чонгуку неприятно рядом с Тэхёном до укола в груди от него такого: замершего, будто потерянного среди людей на холодном перроне. Его глаза широко распахиваются, и сам он удивленно пошатывается, нервно засмеявшись: — Да какая же это командировка? Чонгук хмыкает. — Ну, если все пойдет хорошо, может, там и останусь, — ведет плечом. — Филиал новый открываем. Тэхён гулко сглатывает, внезапно совсем грустно вглядываясь в глаза Чонгука. — Не страшно? — Очень страшно, — с улыбкой. — Бросаешь тут всех и уходишь, — Тэхён будто находит в себе силы улыбнуться в ответ. Чонгуку отчего-то страшно от этой вот улыбки. — Ты в порядке? Теперь губа прикусывается еще сильнее, чем до этого. Как-то даже истерично, и Чонгук взволнованно хмурится, ступая ближе. Склоняется над ухом, чтобы не кричать в этом гомоне, а Тэхён замирает. Совсем не шевелится. — Тэхён? У тебя что-то случилось? — Просто устал, — просто отмазывается. Чонгук чувствует это даже скорее на интуитивном уровне. Отстраняется, хмуро заглядывая в посеревшее лицо. — Тэхён, — тот вскидывает воспаленный взгляд, чуть щурится от попадающих от ветра волос в глаза, прячет руки в карманах, — мое предложение. О квартире, — уточняет тут же, — ты можешь приходить туда, когда захочешь. Все равно меня не будет там, — с грустной улыбкой, — а код ты знаешь. — Ненавязчиво просишь меня поддерживать там порядок? — Тэхён хитро щурится. — Хочу, чтобы у тебя было, где ты бы смог спрятаться. Ему всегда такое место было нужно, еще с детства. Таким раньше был домик на дереве, а потом он стал слишком мал, чтобы коротать там дни. В двадцать шесть Тэхён протяжно вздыхал, сетуя на свою съемную квартиру, и скромно мечтал о по-настоящему своей, а в двадцать восемь Чонгук в третий раз просит остаться в его. А жизнь все-таки та еще сука, но Чонгук вновь не сетует на нее, только прикрывает глаза, мягко покачивая головой, пока Тэхён вновь отшучивается и все тянет-тянет уголки губ, вымученно тянет. И вновь гудит поезд. Двери предупреждающе мигают. Тэхён дергается. — Выходит, встретились, чтобы сразу попрощаться. Так странно это. Если это не последняя встреча, то когда она будет? Почему жизнь продолжает их сталкивать самыми невероятными способами? Как Чонгуку ее переписать? — Все еще не веришь в судьбу? — вопрос сам срывается с губ, а Тэхён на него слишком истерично смеется. «Осень», — отстраненно думает Чонгук, стаскивая с себя шарф, — «гребаная осень». На календаре весна, а Ким Тэхён врывается в его легкие осенью. Сухими листьями, такими же губами, едва шелестящими в ответ тихое «не верю», такими же глазами, остывающими после жаркого лета, в них сейчас стоит октябрьский дождь, но не проливается, только дрожит на радужке. Из груди Тэхёна вырывается вздох, как порыв ветра, пока Чонгук устало наматывает ему шарф на шею. — А ты, — он как будто даже не решается поднять взгляд в это мгновение. Прячет нос в том самом шарфе, снова ежится, — все еще веришь в любовь? Поезд снова гудит. — Да, — жаль Тэхён не видит, как Чонгук улыбается. — И какая она? — еще тише. — Спокойная, — пальцы ползут по груди, чтобы плотнее запахнуть пальто, — безмятежная. Сильная, — добавляет. И сердце взволнованно ворочается в это мгновение. Страшно колотится, впервые так сильно, но не впервые из-за Тэхёна. Любовь Чонгука никогда не волновала, но что действительно волнует — это видеть его таким. Потерянным, наверное, как оторванный лист, улетевший с ветки после особого сильного порыва ветра. Чонгук надеется, что этим порывом был не он. — А ты? Поезд гудит в последний раз. Слова Тэхёна совсем сливаются с этим гулом, когда он выжимает из себя несчастное: — А мне двадцать восемь, — и делает шумный вдох, крепко-крепко жмурясь, — и я ни разу не влюблялся. Гудок такой протяжный, громкий, накладывается на безжалостную фразу, а Тэхён только больше сереет, выталкивая слова из горла, будто из последних сил. Чонгук даже не расстраивается. Только кивает, вновь поправляет шарф, пока ему снова что-то шепчут. Совсем не слышно его, этот шепот, только губы шевелятся, бледные-бледные. — Что? — Чонгук склоняется к его лицу. — Осторожно двери закрываются. — Тэхён? Тэхён отшатывается от него почти с ужасом. Смотрит на мигающие лампочки дверей поезда, качает головой. — Тебе пора ехать. — Тэ. — Чонгук, ты на самолет опоздаешь. Да плевать ему на этот самолет. — Тэхён, что с тобой происхо- — Иди, — тот внезапно почти умоляюще заглядывает в глаза. — Иди, черт возьми, ты не можешь просто из-за меня тут остаться, — бушует ноябрьским ливнем, бурей. — Чонгук, не надо. Плечи опускаются. — Я напишу тебе, ладно? — Тэхён тараторит, снова пряча взгляд в обуви. — Иди, пожалуйста, Чонгук. И Чонгук идет. Запрыгивает в вагон в последнее мгновение. Долго и тревожно всматривается в медленно удаляющийся перрон. В одинокую фигуру Тэхёна, оставшуюся стоять на этом перроне. А поезд идет, движется. Грядущий день сулит весну, теплую, мягкую. Осень остается на перроне. Чонгук ее сам там оставляет. Так они расстаются в последний раз.

***

«Как у тебя дела?» — двадцать два месяца назад. «Решил, остаешься или нет?» — восемнадцать месяцев назад. «Напиши, пожалуйста, если вернешься» — шестнадцать месяцев назад. Шестнадцать месяцев назад личная осень Чонгука в последний раз пошуршала листьями в его телефоне. Потом — завяла. Потом, возможно, листья свалялись, подохли под грузом работы, разлетелись в ворохе календарных дней. Это неудивительно. У них с Тэхёном, возможно, действительно судьба такая: ловить и терять друг друга на перепутье. Встречаться, чтобы вновь расстаться. Лично у Чонгука — любить и никогда не получать взаимность в ответ. Его осень остается в Сеуле, а Токио встречает его действительно весной. Прелестным цветением сакуры, новыми знакомствами, домом. Чонгук не понимает, когда успевает во всем этом потеряться. Его любовь дает о себе знать темными вечерами в новой, арендованной компанией квартире, но Чонгуку не то. Он, оказывается, к своей слишком привязался. Он, оказывается, скучает и в этот момент не понимает, по чему именно. Тэхён ему никаких надежд не давал, чтобы по нему скучать. Хосок стабильно звонит по выходным и капает на мозги, что японцы в целом не сильно отличаются от корейцев, ты бы присмотрелся. А у него взгляд всю жизнь только на одно направлен, куда еще смотреть? У Тэхёна жизнь идет своим чередом, и Чонгук смотрит карусель историй то там, то сям, то снова на Чеджу, то в Пусане, то в Тегу, то снова затишье в Сеуле. Тэхён по-весеннему улыбается с фотографий и часто прячет нос в знакомый шарф, совсем не пишет и все еще живет в сердце этой до слез теплой любовью. Возможно, Хосоку пора уже смириться с тем, что Чонгук Тэхёна никогда не разлюбит. Что он стал той самой первой любовью, которую вспоминаешь потом всю жизнь. Которую хранишь в памяти, несмотря на жену или мужа, может, даже детей, а потом чувствуешь себя отвратительным лжецом, когда сердце невольно замирает, стоит в толпе случайно увидеть кого-то похожего на него. Наверное, оно и к лучшему, что Чонгук себе никого не находит. Ему бы в последнюю очередь хотелось обманывать кого-то. Себя в том числе. Тэхён в его воспоминаниях дрожит осенним листом на холодном перроне в еще не разыгравшуюся весну, и Чонгук протяжно выдыхает в подушку, думая о том, что не сможет. Тут остаться не сможет. Ему изначально не хотелось, а теперь будто совсем невмоготу. Будто все-таки ему Тэхён нужен, рядом нужен, хотя бы в одном городе, а не так, как когда вас разделяет аж целое море. Это целое море Чонгук пролетает, не дождавшись каких-то жалких три месяца до конца своей слишком долгой командировки. Сеул встречает его особенно холодными порывами ледяного ветра, снегом, яростно засыпающимся за ворот куртки, застрявшими в слякоти колесиками чемодана. У Чонгука их целых три набралось, и он без зазрения совести выбросил почти все. Ему все-таки совсем ничего не надо. А еще ему тридцать лет, когда его любовь требует вернуться домой. Хотя бы на день, на мгновение. Возможно, Тэхён своей осенней серостью тогда отравил что-то в душе, отчего она так теперь тревожится. За него тревожится. А это ведь хуже всего, когда тревожишься за другого человека и ничего не можешь сделать, потому что жизнь вытирает слезу платочком и беспомощно разводит руки в стороны. Ведь Тэхён Чонгука все еще не любит. А Чонгук Тэхёна любит. Ужасно любит, сильно, светло, мягко-мягко, он бы его всего в это чувство обернул. Спокойно любит. Ему не хочется покорять города, страны, завоевывать мир и класть его к ногам Тэхёна. Единственное, наверное, чего ему хочется, это чтобы Тэхён был счастлив, а тот улыбается с фотографий по-осеннему скупо, и сердце за него тревожится. О, Чонгук даже не уверен, что имеет права спрашивать, что же с тобой происходит, Тэхён? Квартира встречает его зимним безмолвием, холодом, темнотой пустого коридора и только тапочками у порога. Чонгук хмурится на эти тапочки. Телефон отправляется на тумбочку, чемодан тоскует на полу в спальне, диван холодный, но такой родной, что хочется прямо на нем уснуть. Надо написать Хосоку, что он долетел. Отзвониться матери, отцу. Ему столько всего надо сделать. Написать Тэхёну. Надо ли вообще Тэхёну, чтобы Чонгук действительно ему написал? Дисплей тусклый, безрадостно сообщает о жалких остатках заряда и включает режим экономии энергии. Зима за окном только угрюмее воет ветрами, новогодней атмосферы в этом доме, увы, совсем нет. Надо съездить завтра за елкой. План выстраивается сам, медленно, взгляд царапает потолок, царапает дату на календарике, отчего-то болючее двадцать девятое декабря. У Тэхёна буквально через пару часов день рождения, а Чонгук в качестве подарка привез разве что только себя. Ему тридцать исполняется, двенадцать лет прошло с тех самых светлых восемнадцать. Чонгук успел объездить полмира, даже в другой стране пожить, купил квартиру, действительно устроился, любит работу, друзей, жизнь свою любит. Чертовски любит. Тэхёна любит. Вот что неизменно всегда идет плечом к плечу, и Чонгук с какой-то отстраненной улыбкой думает, что даже в самые трудные времена он оставался рядом, хоть совсем об этом не знал. Помогал сохранить тепло, буквально грел, и теперь даже в холодной квартире хорошо. Всегда, наверное, будет хорошо, потому что у Чонгука просто любовь такая. От которой ты просто счастлив. Как же ему хочется, чтобы так же счастлив был Тэхён. Он обнаруживается на пороге его же, Чонгука, квартиры буквально спустя полчаса. Оттряхивает снег с головы, пока еще не видит ошарашенный взгляд самого Чонгука, замершего в коридоре. Устало выдыхает, прислоняясь спиной к двери. — Тэхён? И вздрагивает. Вскидывает взгляд, а тот у него замерший, с растаявшим снегом в ресницах, с бледностью, изморозью покрывшей щеки. С губами в кровь от оторванных сухих и обветренных корочек. Руки не слушаются, когда вытаскиваются из карманов, пока деревянные пальцы цепляются за полы собственного пальто, а Чонгук смотрит на это и с ужасом думает, что Тэхён так по улице шел. К Чонгуку домой. — Ты так по улице шел? Шаг навстречу. Тэхён все еще смотрит застывшей статуей, кажется, даже не моргает. Только вздрагивает на теплое прикосновение к ледяным щекам, носу. От его выдоха, кажется, даже идет пар. — Совсем сдурел? — Чонгук не думает, когда ловит его ладони своими, когда греет, когда выдыхает на них все то тепло, что топилось в сердце двенадцать лет. А Тэхён глядит на это сквозь замороженные ресницы и совсем тихо дышит. Совсем холодный. Они встречаются вновь в самый канун Нового года, в ледяной декабрь, и Тэхён приносит за собой запах стужи, холода и одиночества, как самое настоящее зимнее дитя, идеальное сочетание. У Чонгука от этого ледяной осколок в сердце. — Я на машине, — действительно морозно. Слова будто корочкой льда по коже, взгляд — такой же. — Что ты здесь делаешь? — Живу, полагаю, — со смешком. — А ты? — а это с надеждой. Тэхён не отвечает. Рассматривает лицо Чонгука отстраненно, дергает уголком губ, вытаскивая свои ладони. Они все еще совсем не согревшиеся, а плечи — совсем опущенные, будто на них целые сугробы снега. Чонгук стаскивает с шеи Тэхёна свой шарф и судорожно хватается за пуговицы пальто. — Ты сказал, я могу приходить, — сглатывает. — Это не был упрек, — мягко, — ты можешь. Просто я поинтересовался почему? От кого прячешься? — Ты вернулся? — Тэхён будто неверяще вглядывается, вскидывает голову, цепляясь своими ледяными ладонями за руки Чонгука. Останавливает. — Да. Да, и это с таким облегчением срывается с губ, что даже Тэхён немного оттаивает. Отмораживает свою спину от двери, стаскивает ботинки. — Надо отпраздновать, что ли, — как-то неестественно. Холодно, действительно отстраненно. Чонгук ловит его за плечо, разворачивая. Хмуро вглядывается в бледное лицо. В синяки под глазами, в искусанные губы. Ладони Тэхёна мелко дрожат, и сам весь будто вот-вот грохнется сосулькой на голову невнимательного прохожего. — Тэхён, что с тобой? Любовь к Тэхёну никогда не причиняет боль, но сам в такие моменты — за милую душу. Внутренности действительно будто сковывает холодом, которым Тэхён его одаривает, прежде чем кинуть в воздух, как снежок, заискрившийся осыпавшимися снежинками в воздухе: — Все еще веришь в любовь? — Да. — И какая она? — Тэхён выдавливает это из себя устало. — Твоя любовь. — Спокойная. Крепкая, — Чонгук перечисляет медленно. — Просто чувство бесконечного счастья и умиротворения. У меня даже сердце не колотится, — с легкой улыбкой, — просто болит. За тебя болит, когда я вижу тебя таким. Шумный выдох, сорвавшийся с губ, заметает их обоих стужей. — Чонгук, — тот будто даже предупреждающе цепляется ладонью за его запястье. — А ты? Роковой вопрос. Дурацкое проклятие, что преследует из встречи в встречу. Возможно, им действительно лучше расстаться раз и навсегда. Чонгук не умрет, а Тэхён, возможно, станет счастливее. Возможно, не будет испытывать вину, которой сейчас в глазах столько, сколько снега за окном. — А мне тридцать лет, — тот грузно выдыхает, — через, — мельком смотрит на часы на запястье, — час. И я только два года назад понял, что всю жизнь любил только одного человека, — истерично смеется, поднимая взгляд, — представляешь? Все это время. Тебя любил, — поджимает губы, прикрывая глаза. — Прости меня. Тэхён в это мгновение выглядит действительно как самая затянувшаяся и промерзшая на свете зима. Холодный, бледный, с раскрасневшимися губами и задрожавшими зрачками, со снежинками по радужке, что вот-вот растают и прольются на щеки талой водой. Любви Чонгука столько лет, что он сам сбился со счета, и она впервые в жизни причиняет ему такую боль. Не укол тоски, не удар волнения. Это лавина, что сносит и замораживает конечности, ломает кости, перемалывает в кашу. За Тэхёна боль. За то, что он так дрожит в это мгновение, когда произносит самые желанные слова на свете. Когда извиняется. За свою любовь извиняется. — За что ты извиняешься? — хрипло. — Не знаю? — отстраненное. — За то, что так долго? Что целых двенадцать лет не мог дать ответ на твое признание, Чонгук, — досадно хмурится, — прости меня. Прости, пожалуйста, что я такой идиот. Сквозь сжатые зубы говорит, и плечи дрожат. Чонгук стискивает своими ладонями эти плечи, пытаясь согреть. Встряхивает, просит смотреть на себя. — Не смей извиняться, — с горечью. — Глупый. Какой же ты глупый, господи, я бы тебя всю жизнь прождал и, даже если бы не дождался, все равно был бы счастлив, — на дрожащем выдохе. — Даже сам факт того, что ты просто существуешь, Тэхён, делает меня самым счастливым в мире человеком. Мне больше ничего не нужно. Просто чтобы ты был счастлив. Ты никогда, слышишь, никогда не причинял мне боль. Тэхён цепляется за его запястья ладонями, вскидывая покрасневший взгляд. Талые снежинки дрожат на ресницах, пока он с яростью выдыхает ему в лицо: — Это ты глупый. Зачем, блин, столько лет- — голос срывается. — Ты себя совсем не любишь, да? Да я даже близко не заслуживаю всего того, что ты ко мне испытываешь. Меня восемь лет не было, Чонгук, — он почти хрипит, — а знаешь почему? Потому что мне было чертовски обидно. Обидно, что ты просто воспользовался мной и уехал, что поцеловал и даже не объяснился. Я так сильно разозлился на тебя, что оборвал любую возможность со мной связаться, — выдыхает, с силой отцепляя от себя ладони Чонгука. — А когда узнал, что тогда случилось, мне было так стыдно, — трет глаза, пытаясь, видимо, унять подступающие слезы, — что я даже не нашел в себе сил тебе написать. Хотя мог. Я всегда мог, это ты не мог, а я мог, понимаешь? — стискивает рубашку в районе груди, прикрывая глаза. — И не стал, потому что было стыдно. Потому что боялся. Я так чертовски боялся, что я тебе просто не нужен. А знаешь, что самое смешное? — и действительно смеется. — Что даже тогда я не понял, что это за чувство такое. Друг, как же, — иронично хмыкает. — Я действительно тупой, потому что ждал от любви всего этого в книгах описанного, а она совсем другая. Она, блять, вообще не такая. — Тэ- — Нет-нет, — отшатывается от шагнувшего навстречу Чонгука, — дослушай. Дальше интереснее. В двадцать шесть, — на нервном выдохе, — я ухватился за возможность увидеться с тобой, задавил в себе чувство страха и, знаешь? Даже тогда не понял. Вот это чувство, которое ты так описываешь. Спокойствие, умиротворение — я даже тогда не понял, что у меня, представляешь, то же самое. Что ты единственный, о ком я вообще продолжал думать все, все это время. Оправдывал свои порывы гормонами, скачущими эмоциями, господи, — прячет лицо в ладонях. — Ладно, блять, в восемнадцать, но в двадцать шесть? — его смешок глыбой льда падает между ними и разлетается на осколки. — А когда стал понимать, тогда, на кухне, — кусает губы, ненадолго замолчав. Будто дальше боится. Чего боится? Что Чонгук от него откажется? — испугался. Испугался, прикинь? Того, что это реально, блять, любовь! Мне казалось, что это невозможно. Это же ты, я же тебя всю жизнь знаю, — переводит дух. Запинается, когда выдавливает, — и всю жизнь люблю, господи. Какой же я идиот. Мне даже отвечать на твои сообщения было стыдно, понимаешь? — За что стыдно? — За то, что ты такой, такой хороший, любишь меня, а я даже нормально разобраться в себе не могу, — Тэхён качает головой, — это ужасно. Мне просто даже невыносимо думать о том, что ты все это время… — Так ты тоже. Тебе было плохо от того, что ты любишь меня? Тэхён вскидывает взгляд. Растерянно моргает. — Было плохо? — Чонгук с нажимом переспрашивает. — Нет. — Тогда с чего ты взял, что страдал я? Я тебе разве не сказал, что мои к тебе чувства — это единственное, что неизменно делало меня счастливым, — устало трет ладонью лоб. — Нет, ты реально идиот. — Я понял, — тот глухо отзывается, — поверь, давно понял. Когда мы тогда, еще на перроне встретились, уже тогда все знал, просто, — кусает губу, запинаясь. Чонгук выгибает бровь, недовольно складывая руки на груди. Нет, серьезно, и что он в этот раз придумал, чтобы помучить себя? — Тебе было стыдно? — Да, — на выдохе. — И? Ты знал, что любишь меня, что я люблю тебя. В чем проблема? Это все в целом похоже на какую-то очень жестокую шутку. Возможно, судьбу тоже бесил Тэхён, как он впервые за всю жизнь бесит Чонгука сейчас, вот она и тыкала его носом в очевидное, все сталкивала-сталкивала. Они аж лбами друг в друга прилетели, Тэхён все никак от удара не оправится. — Как я должен был тебе это сказать? — усталое. — Спустя год-два внезапно написать, мол, слушай, а ты знаешь?.. — Да хоть так, — Чонгук раздраженно закатывает глаза. — Это ты не понимаешь, Тэхён. Ты себе хуже делал, не мне. Для меня это была безответная любовь, — шаг навстречу, еще один. Тэхён упирается спиной в стену. — А для тебя? Понравилось знать, что твои чувства взаимны и ничего с этим не делать? — Это ужасно. Сокровенным шепотом. — Это выворачивает наизнанку, — продолжает. — Я чуть не возненавидел себя тогда, потому что мне казалось, что ты просто этого не заслуживаешь. Такого меня. Я даже написать тебе не мог, потому что просто не знал, блять, как. Как о таком вообще сказать? Как тебе вообще, — ошарашенно округляет глаза, будто ему только сейчас эта мысль пришла в голову, — хватило смелости меня тогда поцеловать? А если бы я, не знаю, ударил бы тебя от неожиданности? — зарывается пальцами в волосы, с силой их оттягивая. — Ты- ты, блять. Чонгук прикрывает глаза, улыбаясь уголками губ. Вот если он когда-то и представлял себе, что Тэхён вдруг ответит на его чувства взаимностью, то совсем не так. Даже близко не так, но, вероятно, все дело в том, что это все еще Тэхён. Все еще Тэхён с его излюбленной манерой превращать все самое, казалось бы, обычное в необычное, переворачивать с ног на голову. Особенно чувства. Их сейчас столько, что хоть лопатой греби. Снеговика слепят, будет третьим. — А мог бы просто сказать тогда, — вздыхает, — на перроне. И не мучил бы себя. Ты такой мазохист. У меня слов нет. Тэхён вскидывает возмущенный взгляд. — Как я мог?! Ты уезжал, Чонгук. На два года. Тебя тут вообще, — судорожно тянет воздух ртом, — быть не должно. Я просто не мог взять и перечеркнуть твои планы одним своим «люблю». Заставить тебя чувствовать себя обязанным, не дай бог отказаться от поездки. Я просто не мог так поступить! — Мог. Вся правда в том, что Тэхён — единственный, кто мог. Возможно, именно это Тэхён и читает в открытом взгляде Чонгука, голом почти, честном. Он так всегда на Тэхёна смотрел, а последний, видимо, украдкой. — Да как ты- — запинается, — да ты- Да за что ты меня так любишь? — несчастное. — Да ты просто не заслужил такого отношения, ты разве не понимаешь? Двенадцать лет, Чонгук. Да сколько можно уже? Заладил со своими двенадцать лет. — Не заставляй меня повторять одно и то же по десять раз, — усталое, — и иди уже сюда, — притягивает за запястье раньше, чем Тэхён успел бы среагировать, и тут же обхватывает руками, крепко прижимаясь щекой к виску. — Ты так реагируешь, будто конец света произошел. Ничего, буквально ничего страшного не случилось. Все хорошо. Ты сотню раз повторил, как тебе было стыдно, я это понял. Стыдно так стыдно. Теперь спроси, почему я вернулся. Тэхён молчит. Подрагивает от переизбытка эмоций, кажется. Или все еще от холода. Неважно. Чонгук все равно растирает своими ладонями ему плечи, мягко прижимаясь в поцелуе все к тому же теперь уже горячему виску. — Почему? — будто сдается. — Потому что волновался, — шепотом, — за тебя. Скучал, — мажет губами по щеке, — по тебе. Хотел увидеть , — по мокрым ресницам, — тебя, — отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. — Ты действительно думаешь, что меня сейчас волнует, почему ты двенадцать лет не отвечал на мои чувства? — Тебя должно. — А меня совсем нет, какая жалость, — Чонгук закатывает глаза. — Все, прекрати. Серьезно. Еще хоть раз услышу о том, что тебе было стыдно, я тебя поцелую. — Мне было ст- Тэхён не договаривает, только мычит, то ли блаженно, то ли возмущенно, хватаясь руками за плечи и отталкиваясь поясницей от стены. Сам тянется навстречу, и это ощущается совершенно не так, как тот робкий первый и их единственный поцелуй. Если честно, Чонгук больше никого никогда и не целовал. А сейчас ловит губами сбитое дыхание и судорожный, даже неразличимый шепот, согревая холодные щеки ладонями. Часы пробивают полночь, но Тэхёна в последнюю очередь волнует собственный день рождения, когда он впервые за двенадцать лет все-таки отвечает. Любовь у Чонгука светлая, теплая, бесконечная, наверное. Вечная, он бы сказал. Она у каждого человека разная, и Тэхёна почти раскрошила, пока он осознавал свои чувства, пока долго, медленно и со страхом, но все-таки двигался навстречу. Часы пробивают полночь, тридцать лет, серьезный взрослый мужчина теперь, а у Чонгука любовь все такая же, как и в восемнадцать. Тэхён ему с досадой шепчет, что тогда, в те самые восемнадцать, он сутками сидел у окна, карауля машину отца Чонгука, чтобы вломить последнему по самые не хочу. Вот дурак. Часы пробивают полночь, а Тэхён стукается лопатками о диван, когда валится на него с тихим смехом и все так же шепотом вещает, что двенадцать раз покупал билеты в Токио и что он все еще ужасный трус, но извиниться ему не дают. Больше Тэхён и не пытается. Часы пробивают полночь, минутная стрелка дергается, секундная бежит по циферблату, а Тэхён выпутывается из собственной рубашки, блестит восторженным взглядом, и Чонгук вновь со светлой нежностью думает, что любит. Вновь целует. И еще-еще-еще. Часы пробивают полночь, тридцать в паспорте, целых двенадцать лет за спиной, а Чонгук, вот же счастье: — Не потерял. Тэхён вопросительно мычит ему в шею, блаженно запутавшись пальцами в волосах, и его как никогда до этого хочется зацеловать до смерти. Чонгук так и делает, только прежде сокровенно шепчет, и от этого шепота кожа идет мурашками у обоих: — Интерес. Желание. Любовь. Светлую-светлую. Первую и последнюю.