Сарсуэла

Пальмы, пальмы… Она много снимала их в тот год — её первый год в Варадеро*. Яркие блики моря, казалось, светились на этих фотографиях, пронизывая полупрозрачные, напоенные влажным зноем тени деревьев. Она хорошо помнила запахи того лета, помнила вкусы дайкири* и конгри*, мелодичные переливы румбы, в которые влюбилась с первых же нот. Помнила собственный жадный восторг и почти лишавшее дыхания желание снять и поймать каждый миг знакомства с этим городом. И вновь, как всегда, сердце вздрогнуло и замерло от одного взгляда на тот снимок… первый в сонме трепетно хранимых, зефиром несущих нежные воспоминания. И боль. Наслаждавшаяся лёгкой прохладой после дневного зноя, она не сразу заметила тогда одинокую фигуру на берегу, медленно, словно бесцельно бредшую в редкой толпе тех, кто просто дышал вечерним бризом, провожая утекавшее за линию горизонта солнечное тепло. И всё же он зацепил её взор: растрепанными длинными волнами волос, расстегнутой до середины груди белоснежной рубашкой, закатанными почти до колен брюками и босыми ногами, лениво тонувшими в песке. Его опущенная голова, ненужной тряпицей свисавший с руки пиджак, усталая улыбка — она не знала, что именно против логики очаровало её в этом печальном соло, но, не удержавшись, к коллекции сегодняшних снимков добавила ещё один. Не подозревая, что фотография длинного худощавого мужчины с неизменной грустью в глазах станет одной из самых любимых. Он вскинул взгляд, едва она щелкнула камерой, нахмурился, оглядел стоявшую невдалеке девушку в лёгком хлопковом платье. Не спеша и задумчиво сделал шаг к ней. Затем второй. И третий. Она не уходила, взирая с тонким любопытством и иронией, слабо улыбнулась в ответ на беззлобное: — Зачем сфотографировали? — На память, — сорвалось с её улыбавшихся уст. Он тепло улыбнулся, удивив искренностью засиявших глаз, которые, казалось, и не смеялись до этого. Прозрачно вздохнув, она не стала молчать: — Трудный день? Она не знала ни о чём: ни о новом отеле в сети гостиниц, принадлежавших его семье, ни о вынужденной, но добровольной ссылке того, кто без слов поступал, руководствуясь чувством долга, ни о его странном желании сбежать после суеты бесконечных переговоров и монотонного шороха очередной кипы бумаг. Лишь глядела со странной жаждой разгадать загадку гречишного мёда глаз, почти незаметно прятавшихся за пеленой неожиданной, но явно неизменной тоски. А он не стал говорить. Чередой мелькнули перед его внутренним взором раскаленные солнцем белые стены домов и их яркие когда-то, ныне сгоревшие от зноя крыши, выцветшие вывески и пестрая толпа местных и туристов — словно кинолента воспоминаний, пронесшихся за окном его дорогой машины ещё днём, едва он приехал в город. Вспомнились и навевавшие скуку одной необходимостью быть проведенными встречи с инвесторами, вспыхнул в памяти и одинокий уют отведенного ему номера, который он покинул, едва посетив, сославшись на нетипичное для него желание оглядеть окрестности. Она не заметила, как пробежал вечер, перетекший в глубокую, шумную, полную смеха и людского гомона ночь. Даже сейчас, спустя столько лет, гуарача* той их встречи воскрешала лишь первые пьянящие глотки влюбленности, которую они не признали, не разглядели в тот миг за буйством окружавшей их толпы и задорного национального колорита. Ни он, проводивший взглядом машину, на которой она уехала, ни она, в странном волнении продолжавшая глядеть в окно, не в силах отвести глаз от одинокой фигуры, — не подозревали, что будут искать новой встречи. Фотографию рассвета, пойманного ею тогда с балкона её маленькой спальни в бунгало*, она любила так же нежно, как и первую. В тот вечер он нашёл её сам — и она почувствовала, что он искал. Она не спрашивала, позволяя себе лишь наслаждаться дивной музыкой его голоса, говорившего о том, что она уже не могла вспомнить. Украдкой окуналась в свет и тепло его сияющих глаз. Замечала искры страсти и какой-то мальчишеской радости. И чувствовала странную быстротечность неизбежно утекавших мгновений. Они встретили следующий рассвет, сидя на краю утеса. Она не заметила, как её похитила дремота, развеявшаяся от резкого звонка. Осознавшая, что заснула на мягком плече сидевшего рядом молодого человека, она только закивала, когда он объяснил, что вынужден её оставить. Просидела, без дум глядя на бирюзу и лазурь лагуны, до самого полудня. Не взирая на зной. И с блуждающей улыбкой вспоминала лишь нежность мимолётных объятий. Трибуна и толпа на следующем снимке всегда вызывали у неё бессильную, глухую ярость. Она злилась до сих пор — на себя. Это был тот момент в их либретто, когда она должна была стереть себя из этого сладкого романса. Работа в новом отеле, куда она устроилась простым менеджером, сюрпризом преподнесла ей встречу с молодым человеком, что приветствовал сотрудников нового филиала с высоты кафедры и не заметил её, поневоле застывшую от одного взгляда на его стройную фигуру в строгом костюме, что так гармонично выглядела на роскошной сцене просторного конференц-зала. Она не чувствовала ни обиды ни гнева — но неотвратимым грузом легло на плечи осознание, что должна уйти. И она убежала. Целой стопкой следовали в альбоме снимки ракушек — самых разных. Она фотографировала их целый день, избегая мыслей и не слушая голоса памяти, что звал столь настойчиво. Вернулась в бунгало, прогоняя от себя догадки, что он искал, и не подозревая, что уже нашёл. Шокированно встретила потемневший мед его взгляда и замерла в проёме веранды, захваченная в плен вихрем предположений. Хотела солгать, что забыла об обещании, — но комом застрявшие в горле радость и предчувствие разлуки не дали вымолвить ни слова. Он не понимал, просил объяснений. Обжигал её тонкие локти прикосновениями и заглядывал в глаза, неосознанно разрушая её самообладание. Она хотела обвинить в обмане и не смогла. Понимала, что была неправа, выбрав комфорт безмолвия из страха узнать, сколь глубокая пропасть их разделяет. И молчала. Зная, что он сердится, не в силах понять логику её поступков. Дрожащая просьба не искать больше встреч отняла все её силы. Он упрямо сверкнул взглядом, ввергая её в пучину отчаяния и внезапного желания подчиниться. Она попыталась объяснить причину, он решительно смел её доводы скупым: «Это неважно». Она знала, что, поддавшись порыву, будет сожалеть всю оставшуюся жизнь. Понимала, что не имевших для них двоих веса причин будет достаточно для его семьи. Догадывалась, что должна быть решительнее, что он отпустит, если она будет настойчивее. И не нашла в себе сил не ответить на безмолвный зов, потянулась, как лепесток к свету, едва он позвал… Жар его ладоней, скользивших по её стройному стану, и сейчас отзывался в памяти мучительно-сладкой пыткой; и почти так же, как тогда, кружилась голова от воспоминаний о жадных поцелуях того, кто словно не мог ею напиться… Не нужны были фотографии — она и поныне помнила невесомый танец колеблемого ветром тюля, серебро и тёмную синеву летней ночи, усталый шорох моря и его шёпот… У неё не было ни одной свадебной фотографии — их брак был тайным. Она сдалась его горячим аргументам — сдалась со страхом и робким возмущением против самой судьбы. Почти убедила себя, что светлая нежность останется в её жизни до самого конца. И совершенно не удивилась, когда судьба потребовала расчёта. Внушительное величие блестящей, яркой девушки, ступившей тогда на крыльцо её дома с надменной брезгливостью плантатора, что оказался в хижине работников, она до сих пор вспоминала с содроганием человека, лишившегося в один миг всего. С удивлением и сейчас вспоминала собственное спокойствие в беседе с той, что считала себя обокраденной. Что рассказала ей правду о долге перед семьей. Об условиях завещания, об эгоистичном и жестоком требовании отца, не ведавшего о браке сына так же, как и все его близкие. И в урагане протеста, желания заплакать и настойчивой потребности бежать от своих же взглядов на жизнь она покорно согласилась с тем, что нельзя отринуть благополучие сотен рабочих и слуг, которые зависели от решения молодого человека, впервые направившего свет не на других, а на самого себя. В ней до сих пор странной сместью грусти и почти материнского тепла отзывалась мысль, что он согласился уйти. Без единого возражения, без попыток бороться. Ушёл, опустив голову, пусть и не ссутулившись, — как в тот день их первой встречи. Она провожала его глазами, стоя на самом краю крыльца, готовая сорваться вслед, сжимавшая руки в кулаки до острой боли в ладонях и безнадёжно пытавшаяся сглотнуть горечь, застрявшую в горле. Она знала, что он привычно выбрал тех, за кого всегда брал на себя ответственность. Прекрасно понимая, сколько муки принес ей такой же выбор, он не стал пытать попытками переубедить. Ушёл… чтобы вернуться. Она осознавала, что он лжет себе о мотивах. Оправдывается долгом перед той, что подарила столько светлой радости. Вслед за их коттеджем ей в дар перешла целая ветеринарная клиника — из-за того, что она как-то обронила о своей любви к кошкам. Она занималась привычной работой, имея возможность изливать накопившуюся, требовавшую выхода нежность на тех, кто безмолвно принимал её ласку и заботу. Каждый снимок этих пушистых созданий вызывал в ней горечь и самоиронию — она вспоминала, как летели дни. Без него. Он приезжал — изредка. Порой и не заходил вовсе, и тогда она узнавала о его визитах от сотрудников. Понимала, что он скучает. Потому что скучала не меньше. И каждая такая весть неприятной дрожью рождала в ней унылую тоску и отчаянное желание вернуть те дни, о которых напоминали нежно хранимые фотографии. Следующим в альбоме был не снимок — билет. Символ её бегства. Мятая бумага, с едва различимыми, расплывшимися из-за соленой влаги буквами и числами. Порыв её, одновременно и глупый, и решительный, и манивший странной свободой, и венчавший новую главу её жизни, был весь, словно этот билет. Билет в новую, пусть временами тяжёлую, но полную неожиданной надежды и заботы жизнь. Вихрем пронеслись посыпавшиеся на неё бусинами с порванного ожерелья причины. Последний визит того, кто первым не выдержал разлуки. Раннее утро, когда проснулась в его объятиях — столь правильных глубокой ночью и столь желанно-мучительных под робкими лучами пробуждавшегося дня. Горячие обещания, протест и лёгкость на сердце после того, как вновь решила плыть по течению. И слова той, что вновь приехала без предупреждения, единственно, чтобы посмотреть ей в глаза и произнести с печалью: — Счастливая ты… Тебя он любит. Она промолчала тогда, глядя почти с обидой на роскошь наряда, до горького смеха резонировавшего домашней обыденности её собственных джинс и выцветшей кофты с капюшоном. Не смея сказать, что собирается уехать. Спрятаться. И спрятать внезапно появившееся тревожно-радостное счастье будущего рождения того, в ком увидят только наследника. Она знала, что поступает эгоистично. Она знала, что это предательство. Что такое нельзя простить. Когда речь о том, кто любил и хотел вернуться вопреки всему, даже здравому смыслу. Знала, что слова об усталости и неопределенности — самое жалкое из оправданий. И по-человечески, по-женски выбрала забрать у судьбы хотя бы этот дар. Готовившаяся к роли матери-одиночки она предусмотрела и решила всё, кроме трагичной случайности, ставшей единственной, но страшной ценой за эгоизм. Но она не испугалась. И заплатила. Счастье слышать родное, столь трогательное и невинное сопение возле груди было дороже. Сладость тёплого молочного запаха была желаннее. Ощущение нежной кожи под собственными ласковыми прикосновениями было пронзительнее…

***

Она проснулась в слезах и несколько мгновений просто дышала полной грудью, прежде чем медленно повернуться на бок и нащупать плечо того, кто недвижно лежал рядом. Кто уже не спал. — Кошмары? — сипло спросил любимый голос. — Нет… — прошептала она, медленно протянув руку и коснувшись пальцами его мягких волос. — Я видела, как рассматриваю фотографии в нашем альбоме. — Снова? — в словах дрогнуло едва заметное сожаление. — Хотя бы во сне, — со светлой печалью промолвила она и, неспешно встав с постели, медленно и несмело побрела в сторону детской. Он не пошёл следом. Решил дождаться и долго пролежал в кровати, глядя в потолок и вспоминая. Не дождавшись, поднялся и прошёл следом в смежную комнату. Прислонившись к косяку, молча понаблюдал за тем, как склонившаяся над люлькой любимая женщина, едва касаясь, перебирает влажные волосики ребёнка, которому едва минул год. Сглотнул при виде слёз, редкими каплями падавших с её щек на детское одеяло. Подошёл ближе, обнял ладонями её плечи — хрупкие плечи, что вынесли так много. И вздрогнул, услышав дышашее лёгкой грустью: — Мне так обидно, что я никогда не узнаю, как он выглядит. Прижав любимую жену к груди, он нежно поцеловал её пряди. Не знал, что сказать. Без слов обнимал в попытке подарить поддержку той, которую не остановил даже риск потерять зрение вследствие на редкость тяжёлой беременности. Она видела сделанные ею снимки — хронику их сарсуэлы* — почти каждую ночь. Помнила, но не сожалела. Просыпалась в слезах и находила утешение в объятиях того, кто искал долгих полтора года, не отсупившись от собственного решения, рождённого мыслью, что его счастье, его дыхание, сама жизнь — только рядом с ней. С той, что не узнала его до тех пор, пока не услышала его голос. Он до сих пор помнил тихое потрясение, которое накрыло его, когда он понял, что она не просто не заметила его присутствия в комнате — она его не видела. Не видела ребёнка, сидевшего в окружении игрушек в маленькой спаленьке. Ребёнка, который радовался, когда она улыбалась, и плакал, когда по её лицу пробегала тень печали. Его ребёнка. Она не удивилась его возвращению, не просила прощения, не возражала, не хотела объяснений. На тихое: «Я не хочу больше тебя терять» просто шагнула к нему — и понявший её порыв он только сжал её в объятиях, и зашептал обещания, и вмиг простил и бегство, и жертву, и недоверие. Понимал, что и сам виноват не меньше, и молча клялся не допускать больше ошибок. Не отпускать. — У него твои глаза, — тихо промолвил он, когда она, обернувшись, спрятала лицо у него на груди. — И твоя улыбка. — А на тебя? На тебя он похож? — спросила она, отстранившись и ласково касаясь его щеки. — Да… Тем, что улыбается, когда ты смеешься.