Останься

— Вы воняете на три этажа вниз, — Квинн говорит это громко, с явным недовольством, но дверь закрывает осторожно и почти бесшумно. В номере тихо, тепло и темно. Тёмно-серые блэкаут шторы плотно задвинуты, так, чтобы не пропускали ни капли солнечного света. Вместо освещения — свечка, которую Нат притащила хрен пойми откуда, и которая едва слышно потрескивает деревянным фитилем. Квинн проходит вглубь номера и замирает, сбитый с толку волной непривычной нежности и слабости. Причина, по которой они все здесь собрались, банальна до зубного скрежета — у Эндрю началась течка. И пусть он купирует её таблетками, почти полностью убивая всю симптоматику, пьёт их строго по графику, ни минутой раньше, ни минутой позже, пусть и выглядит так, будто не знает, что это вообще такое, Квинн знает: в такие дни он уязвимый до блестящих слезинок в уголках глаз, нежный до сопения в шею и старается быть совсем крошечным, свернуться в клубок и спрятаться либо в гнезде, либо под крылом у альфы. Он сам такой же, только ему течки даются куда труднее. Квинн предпочитает переживать их в относительном одиночестве, а лучше вообще на ногах. У него плотный график, в который не вписывается три, а то и все четыре дня валяться на кровати с лужей между ног. Нат смотрит на него с кровати хмурым взглядом, таким, от которого по телу прокатывается ледяная волна, а после этим же взглядом указывает на свободное место на кровати, за Эндрю. Так непривычно видеть Махони настолько молчаливой. Их с Эндрю вдвоём, в целом, они ведь не затыкаются примерно никогда, молчат только если спят. Непривычно, но вполне объяснимо. Сопротивляться альфе у Квинна нет никаких сил, да и желания нет. Не будь он вымотан играми и квшками, может, и потягался бы, но сейчас ему проще подчиниться и выполнить просьбу. Тем более, вид разбитого Дженкинса тоже не прибавляет сил. Он стягивает наушники, снимает свитшот, джерси, остаётся в футболке. Стягивает кроссовки, наступая на пятки, в каждый кроссовок вкладывает по носку, снятому с ног, и только тогда ныряет в кровать — там пахнет горячим шоколадом так сильно, будто кто-то его в эту самую кровать разлил. Эндрю тут же начинает ерзать: оторваться от Натали и её шеи он не может, но зато притираться задом очень даже. Квинн ловит его бёдра руками, поглаживает осторожно, и укладывается сзади большой ложкой, обнимая поперёк талии. Носом тычется в шею, набирает полные лёгкие этого восхитительного сладкого запаха, и чувствует, как всё тело накрывает тяжелой усталостью. Где-то сверху вздыхает Нат, и Квинн осторожно тянет руку и к ней, касаясь бедра кончиками пальцев. Махони тихо рычит, на что Эндрю отзывается сдавленным стоном, и в комнате резко подскакивает температура. Так уж получилось, что Натали — альфа. Эндрю — омега, он сам тоже омега, но это вообще не так важно. Важно то, что у них с Эндрю, вроде как, любовь, они встречаются уже какое-то время, а Натали... Натали истинная Эндрю. Так уж получилось. Квинну правда это всё остоебенило, думать, вот, об этом, тильтовать и злиться. Плавали, знаем, там ничего хорошего нет, только отчаяние и попытки разорвать отношения. Ещё там слёзы Дженкинса, его обещания, что это вообще ничего не значит, что он любит только его, Квинна, что ему плевать на вторичный пол, и вообще, он в состоянии держать себя в руках и делать выбор. Выбор Дженкинс и правда делает, только вот любое его решение всё равно приводит к тому положению, в котором они есть сейчас. Омега Эндрю не понимает, с каких хуёв, имея истинного альфу, они всё ещё не с ним. Омега Эндрю просто не знает, что не с ним, а с ней. Какая ирония, правда? Истинная альфа не может никаким образом помочь омеге, а действительно сделать что-то может только другой омега. Неудивительно, что Нат рычит на него. Будь он альфой, ему было бы также неуютно, осознавая всё это. Но всё же они здесь. Лежат, сцепившись конечностями вокруг Эндрю, и что делать дальше — не знают. Точнее, знают, но Натали сделать этого не даст, а Квинн не решится. Какая же ебучая ситуация, господи, Квинн в шаге от того, чтобы разбить себе голову об изголовье кровати. — Жарко, — жалуется Эндрю, тем самым нарушая тишину первым. — Тише, — одновременно отвечают Квинн и Натали. Дженкинс даёт знак, отмашку, сигнал, — можно называть как угодно, — и вся их композиция приходит в движение. Нат перемещает руки, убирает с чужого лица кудрявые пряди, стирает пот. Она целует Эндрю в лоб почти материнским жестом, и тут же сползает по кровати ниже, рассыпая поцелуи по всему лицу. Квинн никогда не узнает, Эндрю никогда не расскажет, но Нат на вкус как попкорн с ягодами. Он помогает избавиться от одежды. Пока Эндрю увлечён поцелуями, можно стянуть с него джинсы, скинуть с кровати на пол, и взяться за футболку. Почему-то при Махони становится неловко оголять его так сразу. И это Квинну, который в целом стесняется только своей течки и Дженкинса на камеру. Холодными руками Каллахан скользит по чужой талии, по рёбрам, задирает футболку под подмышки и помогает снять, поднимая руки по очереди. Без одежды Эндрю выглядит ещё более уязвимым. Интересно, это только для них с Нат так, или другие тоже замечают это? Плавность движений, кокетливость, мягкость, тягучесть? Если да, то Квинн будет зол. Он не любит, когда что-то идёт не так, как он себе задумал. — Холодно? — спрашивает шёпотом, поцелуями проходясь по всей руке, подбираясь к плечу и шее. — Нет, жарко, ты не видишь? Нат, — зовёт её беспомощно Дженкинс, цепляясь пальцами за мягкие женские бёдра, пусть и принадлежащие альфе. Проработать принятие, кажется, как-то так говорил Антон? Каллахан особо смысла не понял, как и всегда, потому что всё, что говорит Антон, звучит как белый шум, но сейчас, кажется, начинает понимать. Это, вообще-то, неприятно. Ну, видеть, как твой... возлюбленный отдаёт предпочтение другому человеку вместо тебя. И да, Квинн понимает, что это исключительно потому, что омеге нужен альфа, да, понимает, что сейчас он сам для Эндрю не более, чем знакомый человек, с которым просто комфортно и безопасно, но что он может сделать с этой глупой мышцей, качающей кровь? Сердце болит и сжимается, колет под рёбрами, а он перед этой болью беспомощен. Они с Натали переглядываются через чужое плечо и кивают друг другу, едва заметно, но всё же соглашаясь. Квинн — с готовностью и подрагивающими от желания пальцами, Нат — скрепя зубы. Такой вот странный, сука, тандем. Махони тащит не особо сопротивляющегося Эндрю к себе, переворачивая так, что тот тычется носом в её живот, а Квинн поднимается на колени, подтягивая Дженкинса за бёдра вверх, чтобы тот принял устойчивое положение. Эндрю тянется, пластичный и податливый, прогибается в спине и глухо стонет, притираясь щекой к задравшейся футболке Нат, то ли пытаясь задрать её ещё выше, чтобы подобраться к нежной коже на животе, то ли просто от беспомощности. У Квинна щёки ошпаривает от такого зрелища, в паху тяжелеет, а сзади зудит и мокнет. К сладкому запаху горячего шоколада примешивается едва заметный запах прохлады. Он сам не знает, но Эндрю рассказывал, что он пахнет, как начало зимы. — Ты хочешь, чтобы я разделась? — тихо спрашивает Натали, вплетая аккуратные пальцы в мягкие волосы. Эндрю под этим прикосновением течёт, при чём течёт физически, ощутимо — Квинн стягивает с него бельё и едва успевает словить стон, рвущийся из глотки, при виде блестящей порозовевшей кожи. — Если ты сама... хочешь, — также тихо отзывается Дженкинс, расставляя колени ещё шире и прогибаясь в пояснице ещё сильнее. Квинн, не принимающий участие в диалоге, вообще теряет рассудок. Он так любит этого тощего идиота, в течке, без течки, когда тот доёбывается по поводу и без, когда лезет, куда не просит, когда морщит нос, когда улыбается, когда остаётся вежливым к девушке, даже будучи раздетым, в постели перед ней, и даже когда эта девушка альфа. Квинн не уверен, что в принципе испытывал хоть к кому-то хоть что-то похожее. В любом случае, в диалог его никто втягивать, кажется, не собирается, поэтому можно заняться тем, что ему действительно интересно — любить Дженкинса. Он склоняется, сам встаёт практически на четвереньки, обнимает ладонями чужие ягодицы, худые, как пиздец, но не становящиеся от этого менее любимыми. Квинн давит большими пальцами на выступающие косточки, криво улыбается сам себе и прижимается языком к текущей дырке, слизывая всю смазку. Ещё один плюс — Эндрю не только пахнет, как горячий шоколад, он и на вкус, как горячий шоколад. Разве что смазка температуры тела, но это вообще не проблема. — Бля-ять, Квинн! — сразу же слышится сверху. Натали перехватывает Эндрю за шею и загривок, сильнее жмёт в себя, чтобы не дёргался, и облизывает пересохшие губы. У неё дрожат руки, дрожат зрачки и дрожит что-то животное внутри, твердящее забрать всё себе и прогнать постороннего человека из гнезда её омеги. К счастью, всего этого Каллахан не видит, иначе бы сам замялся, поплывший и текущий от обилия запахов, напряжения, витающего в комнате, и звонко звучащего Эндрю под его языком и руками. Движения выученные и знакомые до боли — широким мазком собрать всю смазку, обвести по кругу, втолкнуть внутрь язык и одновременно с этим сжать бёдра под ягодицами. Эндрю почему-то очень нравится, когда сжимают и так напряжённые мышцы. У него от этого, прямо как сейчас, всегда подкашиваются ноги и дёргается член, а у самого Квинна в паху сладко-сладко тянет. Когда он отстраняется, потому что воздуха в лёгких не хватает, — дурацкие лёгкие, зачем они вообще нужны тогда? — Нат оказывается без футболки, а Эндрю жадно вылизывает впадинку между её грудей. — Пиздец. Этот факт даже вслух озвучивать не нужно, но ругательство само срывается с губ. Махони, прикрыв глаза, впечатывает его в себя, Квинн видит, как ходят жевалки под кожей, как она изо всех сил держит себя в руках, и начинает чувствовать сладковатый запах, который не принадлежит ни ему, ни Эндрю. С тех пор, как начались их странные отношения втроём, ему удавалось всего два раза ощутить запах девушки. Нат всё время заливается духами с головы до ног, держит вежливую дистанцию, не позволяющую принюхаться без палева, и в моменты гона берёт выходные. Квинн её за это пиздец как уважает, а вот Эндрю злится — что на него, что на неё. — Чего остановился? Квинн промаргивается, как будто это поможет ему лучше слышать, хмурится непонимающе. Этот вопрос, вопреки всему происходящему, идёт не от Дженкинса, а от... Натали. Прямой, строгий вопрос, от которого волоски на руках встают дыбом, а член, прикрытый одеждой, дёргается вновь. Приехали. — Продолжай, — командует она дальше, подтягивая совсем поплывшего Эндрю повыше, чтобы тот прижался губами и языком к впадинке меж ключиц. Там пахнет сильнее всего, ярче, Квинн знает это по собственному опыту. Одобрение, разрешение от Натали впрыскивается в кровь вместе с желанием и адреналином, подстёгивает и заставляет действовать дальше. Квинн раздевается одной рукой, второй продолжает гладить Эндрю по ягодицам, по припухшему от вылизываний и мокрому от слюны и смазки анусу, проталкивает внутрь два пальца на одну фалангу, дразнит бессознательным жестом. А в ответ получает пульсирующую дырку, стекающую по пальцам смазку и Дженкинса, который оборачивается и смотрит на Квинна безумным, возбуждённым взглядом. Каждый такой раз Квинн не уверен, что выйдет из комнаты живым. Но пока он здесь, и пока он жив, можно делать то, для чего он, собственно, здесь и нужен. Не отрывая взгляда от Эндрю, от Натали, от их странных, почти детских вылизываний друг друга, он проталкивает член внутрь, заменяя им пальцы. Входит до самого конца, соприкасается бёдрами с нежной кожей ягодиц и только в этот момент позволяет себе прикрыть глаза, шумно выдохнуть сквозь сжатые зубы и сжать бока Эндрю покрепче. Дженкинс под ним стонет куда громче, цепляется не за него, а за грудь Нат, и тянется к её губам, чтобы получить одобрительный поцелуй. Хорошо, что Квинн слишком занят, чтобы обратить должное внимание на этот жест. Они наконец-то замыкаются в единый механизм, цепочку. Квинн размашисто толкается внутрь — крепко, до шлепка, но медленно и плавно, Эндрю от этих толчков дёргается вперёд, трётся всей грудью о Нат, врезается в её губы и со стоном целует её, Натали крепко держит его за волосы, практически за загривок, как щенка, сцеловывает стоны с влажных губ и удерживает на плаву, делясь собой и своим запахом. Наверное, сейчас думать об этом совсем не к месту, но наблюдая за тем, как дрожит Дженкинс после этих поцелуев, Квинн задумывается — а если он окажется в таком же состоянии, если не станет делать вид, что течка — это болезнь, а просто позволит этому случится... Они придут к нему? Станет ли Нат также обнимать, гладить по взмокшим от пота волосам, целовать в горячие щёки и губы? Будет ли Эндрю также нежен и осторожен с ним, как он сам осторожен с ним прямо сейчас? Помогут ли ему? Дурацкая омежья сущность, сентиментальная и трогательная, хочет отдать себя в сильные женские и заботливые мужские руки двух его партнёров. Квинн Каллахан, серьёзный и собранный, хочет довести Эндрю до оргазма и отдать в руки альфе, чтобы та сделала остальную работу. Поэтому он ускоряется, перехватывает чужую талию удобнее и вбивается глубже и резче внутрь. Рукой скользит по взопревшей коже, под живот, где качается аккуратный, как и весь Эндрю, член, истекающий смазкой. Держаться за талию больше неудобно, поэтому Квинн рукой упирается в матрас и продолжает трахать его в размеренном темпе, доводя движениями руки по члену. Дженкинс никогда не отличался стойкостью, Квинн это знает, как никто другой. Внезапный оргазм не удивляет его, только наоборот радует. Значит, наличие рядом истинной не до конца плавит его мозги. Значит, это тело ещё помнит, кто и как может доставить ему удовольствие. Он жмётся поцелуем к острым лопаткам, целует каждое оттопыренное "крылышко", выдаивает член до конца, до самых последних капель, и уже хочет выйти из расслабленного тела, как слышит голос. Опять не принадлежащий Эндрю. — Не смей уходить. Каллахан вскидывает глаза, смотрит на Нат, а она вся расплывается в его глазах. Он так возбуждён, что даже мысли сопротивляться нет — Квинн переставляет ноги, ползёт к Махони под бок и укладывается на бок, неловкий и несуразный. — Не так. Встань, — говорит она спокойным, но громким голосом. Эндрю, расслабленный и уставший, получивший своё, разваливается на её груди. Квинн теперь может видеть, с каким блаженным лицом он зарывается носом в её кожу, наверняка вкусно пахнущую для него. Жаль, что он не может разделить с ним это блаженство. — Так? — Квинн, кряхтя, всё же поднимается на колени, усаживается перед Нат и приподнимает брови. — Да, вот так, — она окидывает его странным взглядом, впивается глазами в его собственные, да так, что Квинн замирает, не в силах моргнуть или закрыть веки. Наверное, хорошо, что она заставляет его смотреть. Лучше он будет смотреть на длинные девичьи ресницы и аккуратный носик, чем на то, как её ладонь обхватывает ладонь Эндрю, и они обе укладываются на его член, оплетаясь вокруг. Квинн сглатывает гулко, хмурится, но ничего не предпринимает и продолжает смотреть. Смотрит, пока удовольствие скручивает тело, смотрит, пока Нат смотрит в ответ, облизывает губы и тяжело дышит — крылья её носа развеваются так, будто она чем-то недовольна. Смотрит даже тогда, когда оргазм сжимает яйца и он кончает прямо на сцепленные пальцы. Мужские и женские. Альфы и омеги. Его парня и его.. девушки? — Останься, — шепчет Эндрю, по всей видимости, приходящий в себя. — Останься, — твердит за ним Натали, мягкими движениями большого пальца очерчивая головку. Квинн судорожно вздыхает, закатывает глаза и опускается на пятки. По внутренней поверхности бёдер течёт смазка, по животу — сперма, по подбородку, кажется, стекает слюна, а по сердцу... А по сердцу течёт кровь, потому что эти два человека режут его без ножа, вьют верёвки и уничтожают в нём всё человеческое, что он взращивал годами. "Останься" — звучит так просто. И разве у него есть выбор?