Под водой

Самое важное всегда — это не прикосновение даже, а взгляд. Упирающийся в загривок, физически ощутимый. Памятный ещё с того момента, когда Дмитрий избегал его, но завороженно наблюдал издалека. Сначала только взгляд, и лишь затем — прикосновение, как послевкусие. Это ощущается неуютно через тонкую рубашку — не сквозь привычное для их встреч бессмысленное шёлковое кружево. Дмитрий сидит позади, гладит его плечи, укладывая ладони к основанию шеи и спуская вразлет до самых локтей. Успокаивая машинальным действием скорее себя. У него горячие-горячие пальцы, словно и не он, а Феликс только что вернулся из заснеженного ночного города, и это его, Феликса, нужно согреть. Наверное, и правда именно так это ощущается. По крайней мере, сам себя Феликс чувствует заледеневшим. Кто бы подумал заранее, что, отослав на весь день прислугу и выстудив камин в спальне, страшно потом будет оставаться в теплых комнатах. Мелочи, даже не приходило в голову. — Мне надо было поехать с вами и увидеть, — слабо произносит он он. Чужое дыхание касается шеи. Дмитрий едва ощутимо целует и качает головой, проехавшись по загривку кончиком носа. — Совершенно незачем, — возражает он. Увидеть, как избавлялись от тела, стоило бы хотя бы ради того, чтобы не бояться больше увидеть незваного призрака в темном углу спальни за тяжелой портьерой. Выпутываться из рубашки неудобно. В ней — никаких успокоительных секретов, никакой сползающей с плеча ткани, коварно не удерживаемой больше развязанным шнурком. Только ряд пуговиц и трясущиеся пальцы. Дмитрий не мешает ему, лишь в очередной раз проводит по плечам, подталкивая ткань скатиться вниз. Вначале был только взгляд. Потом вопросительное прикосновение. Впервые — совсем робкое прикосновение к локтю. Феликс тогда позволил себе с удовольствием выдержать паузу прежде, чем обернуться. С этим хотелось играть — с этой пугливой настойчивостью, противоречивой внутри самой себя, даже если её не подталкивать извне. Потом было дыхание. Много позже. Ощущение чужого присутствия за спиной, тепла, а затем поцелуй и чуткие пальцы, сразу заглаживающие место поцелуя, словно извиняясь за него. И слова, слова, слова, тоже изглаживающие все происходящее, называющие самые естественные вещи странными именами. Сейчас тоже. Дмитрий склоняется, упираясь лбом ему между лопаток, влажно тяжело вздыхает. От него — тепло. А руки, сложенные на коленях, немеют от холода. — Останься тут, — это не просьба, а приказание. Останься тут или забери с собой, только бы не быть наедине с призраками. Все остатки одежды отправляются на пол быстрее, чем одна злополучная рубашка с ее мелкими пуговками. Дмитрий послушно встаёт и делает шаг в сторону, позволяя лечь. Скользит по телу каким-то нечитаемым взглядом, возможно, укоряющим. — Куда тебе... Еще? Идти по темноте, — это уже с нажимом, и рука отводит в сторону стыдливо накинутое было одеяло. Это не то, что обычно, не игра в превосходство и покорность, а первобытный ужас и бессмысленная детская просьба к тому, кто сильнее, не уходить и не гасить свечи. Простыни насквозь ледяные, как будто это его, а не страшное мертвое, окунули в воду реки. Как будто вот-вот должна хлынуть вода, заполняя лёгкие. — Будь здесь. Со мной. За ними точно не придут до утра. Возможно, совсем не придут, если все увенчается успехом. Феликс с усилием расцепляет пальцы и разводит ладони, вытягиваясь в этой стылой, словно чужой, постели. От холода мелко потряхивает — и это тоже не укладывается в голове. Тоже слишком непривычная роль — жалко просить и ожидать снисхождения. Он задерживает дыхание и судорожно хватает ртом воздух только тогда, когда Дмитрий дёргает тоже трясущимися пальцами мундир у горла, раздевается резкими, совершенно не выверенными жестами, словно одежда непривычна, тесна, не хочет выпускать его из своего плена. Словно можно сорвать злость, раздергивая манжету рубашки. А вдруг-то и можно? — Незачем тебе было ехать, — зачем-то повторяет ещё раз Дмитрий, уже накрывая сначала собой, а затем натягивая поверх одеяло. — Посмотреть, — тяжесть чужого тела не возбуждает, а успокаивает. Вымучивает последние силы, как любое оглушающее тепло после затяжного холода. — Дай, я на тебя тоже посмотрю, что это точно ты теперь. Это сказано напрасно. Тот единственный страх, который нельзя было облекать в слова. Лицо Дмитрия на секунду вздрагивает выражением едва выносимой боли, которое тут же сменяется обреченностью. Это — лицо, а пальцы жёстко удерживают за подбородок — ну что, вот же насмотрись, сколько захочешь. — Феликс. К кому он приезжал? Сюда... К вам. Каждое слово как выроненный из ладони камень. Уже занесённый было для удара, но бессильно упавший. — К Ирине. — Что, даже сейчас соврешь мне, когда... — Митя. Он вздрагивает, как будто хлестнули. Митя. И пальцами по лопаткам, отвлекая от любых слов. К кому ты ревнуешь? К мертвецу, лежащему на дне реки? К кому ты ревнуешь? Я и сам бы не смог словами определить, к кому... — Они беседовали с Ириной. Я клянусь. Он и не принял бы меня ни разу, если бы не она. Ирина ни слова не знает о том, какая роль ей отведена. Притом, за ее спиной, как за удобной ширмой, зреет не первый уже обман. Не смертельный в этом случае, скорее спасительный. — Митя, ты ведь сам отказался пойти к нему... Со мной. Чтобы всё увидеть самому. Разве я не звал? Хороший ход. И неважно, и не вспомнится уже, что без Феликса Дмитрий вовсе бы не ввязался в это дело. Теперь Дмитрий виновато склоняется, коснувшись скулой ключицы. Не целует, трётся щекой, словно пытаясь выбросить из головы что-то, не дающее покоя. — Теперь уж кончено всё… А под водой камешка не найти, хоть обыщись, — Феликс дёргает мягкие пряди волос, попавшие под руку, сминает, чтобы завтра к утру точно не отпустить, не оставив своего следа. Дмитрий поднимает голову, но в темноте не разглядеть, смотрит испуганно или вопросительно. Скорее, всё вместе, и болезненно заламывает брови, как всегда, не решаясь возразить. Это и раздражает, и успокаивает. Всё возвращается на круги своя. И Митя. Особенно, Митя. Замерший в нерешительности, понятный до костей, тот же, которого так легко подтолкнуть, отведя в сторону голое колено. А потом они оба будут падать. Но никто не узнает, ведь под водой уже не разглядеть дна.