Поджог

      Над дворцовым парком сгустились сумерки; тени ветвистых деревьев становятся длиннее, падая на залитые лунным светом дорожки. Вечернюю тишину нарушают только настойчивый стрекот сверчков и доносящаяся из дворца громкая бальная музыка — чем дальше в сад, тем тише становится она. В самых потаённых уголках, где обычно не ходят люди и уже не горят редкие огни фонарей, приметить две фигуры можно только по негромким разговорам на французском и тихим шагам по гравию.       —…очень мило с твоей стороны что ты согласился составить мне компанию на прогулке, Пьер. Сидеть на этом балу с кучей смертных — такая скука! Я никогда их не любил, честно говоря. — Москва притворно зевает, с лёгкой небрежностью прикрыв рот рукой — Хотя мне всегда казалось, что на подобных светских вечерах ты чувствуешь себя как рыба в воде. Почему же ты предпочёл моё скромное общество пышному балу с самыми высокопоставленными лицами наших государств и самыми очаровательными дамами?       — Всё очень просто. С кем ещё общаться мне, блестящей столице Франции, как не с другой такой же столицей? — уклончиво отвечает Париж, звонко рассмеявшись. Он не смотрел на своего собеседника, но чувствовал улыбку, появившуюся на, надо самому себе признаться, красивом лице Московского. Очень красивом. Среди десятков разнаряженных вельмож на том балу, остроумных и галантных, его взгляд почему-то сразу к себе приковал этот со скучающим видом стоящий в сторонке молодой человек, с ярко блестевшими в свете переливчатой огромной люстры золотистыми волосами. Пьер сам себе тогда пообещал, что в этот вечер сотрёт эту хмурую складку губ.       — Вы, кажется, что-то перепутали, сударь. Столицей нашей империи является Санкт Петербург. — насмешливым тоном возражает Михаил, в шутку переходя на официальное обращение. — Я же сейчас, к сожалению, представляю собой обычное провинциальное городишко.       — Не скромничай, истинной столицей и сердцем России по праву считаешься ты, Michelle. Как думаешь, твоя страна не обидится, если я тоже назову тебя своим сердцем? — они оба останавливаются. Даже темнота почти наступившей ночи не могла скрыть озорной блеск в синих глазах Пьера напротив. Смущённый внезапным комплиментом, Москва не успевает ничего ответить, как чужие губы с чувством и нежностью впиваются в его. Голубые глаза удивлённо распахиваются, но отчего-то отталкивать де Сенье совсем не хочется. Всё в сознании перемешалось, будто бы в голове прошёлся ураган (Московский даже знает какое у него имя), вихрем сметая прежде упорядоченные мысли и путая их меж собой. Отчётливо он ощущал лишь собственное биение сердца, точно стремившегося с треском разломать грудную клетку и выскочить наружу.       Он отвечает на поцелуй, осторожно запуская пальцы в каштановые кудри.       А приглушённая музыка всё доносилась из дворца, сливаясь с пением соловьёв в какую-то чудную мелодию…

***

      Улицы с заколоченными домами, прежде оживлённые, опустевают. Большинство разъехалось, спасаясь от наступающей армии Наполеона. Только он, Михаил, остаётся совсем один, вслушиваясь в мрачную тишину собственного дома и погрузившись в свои мысли, тяжёлые и чёрные. На стене тихо стучат старинные часы, как будто отсчитывая оставшиеся ему секунды и минуты. Возможно, даже последние. Он напряжённо размышляет — о Родине и её будущем, о своём нелёгком прошлом и об одном человеке, думы о котором он с негодованием на себя старался изгнать из головы, но казалось, что они отпечатались не в мозгу, а прямо в израненном сердце — их уже никак не стереть оттуда. Пьер… вернее, теперь уже Париж, столица Франции. Страны, армия которой скоро будет здесь.       Де Сенье писал ему. О том, что Россия сделала неверный выбор, отказавшись от континентальной блокады Англии и тем самым разрушив такой «славный и выгодный» союз с империей Наполеона. Что ему жаль, но он вынужден это делать «чтобы твоя страна наконец-то одумалась». Сначала Михаил сам себе клялся, что даже вскрывать эти проклятые письма не будет. Солгал. Порывисто и нервно, будто в забытьи, дрожащей рукой даже писал ответные послания, но никогда не отправлял адресату — опомнившись, подносил их к свечи и наблюдал, как бумага медленно тает в огне, словно в насмешку, предсказывая его дальнейшую судьбу.       Москва ничего не говорит и не сопротивляется, когда к нему заявляются несколько французских солдат и требуют пройти с ними. Он прекрасно знает, кто именно отдал приказ и к кому его сейчас приведут.       Париж стоял посреди комнаты, повернувшись к вошедшему Московскому прямой, как стрела, спиной, но тот сразу его узнал. Эти каштановые мягкие кудри, которые он когда-то любил перебирать, до боли знакомые очертания, когда-то родные, теперь они словно по разные стороны гигантской чёрной пропасти, которую никогда уже не перейти. Де Сенье разворачивается на каблуке, но как будто избегает смотреть в лицо Михаилу.       — Не думал я, что мы встретимся так. — с некоторой задумчивостью тянет Пьер, глядя куда-то сквозь напряженную фигуру Москвы. — Ведь тебя, сердце России, отдали моей армии даже без боя. Это довольно жалко для такого города как ты, Michelle, а ведь всё могло бы быть по-другому.       — Возможно. — кивает Михаил с кривым подобием улыбки — Но ты, видимо, недооцениваешь мою страну, раз думаешь что она бы стала плясать под твою дудку как остальная Европа.       — Всё-таки «недооцениваю» справедливо, раз первопрестольную столицу вот так просто сдали мне. — французская столица наконец-то поднимает свои тёмно-синие глаза, напоминающие море в штиль, подойдя ближе. Лёгкая усмешка исказила его губы — Почему, Michelle? Нам было так хорошо вдвоём, помнишь? Ты бы мог стоять рядом со мной не как побеждённый, а как союзник, и весь мир был бы у наших ног!       — Верно, тогда нам было хорошо. Пока жажда власти не завладела тобой. — действительно хорошо. Сердце невольно ёкнуло при дорогих воспоминаниях. Москва делает шаг назад, голубые глаза со злобой и затаённой горечью сверкнули. Он всё ещё любит, понимая, что теперь навсегда всё закончено. Одновременно Михаил чувствую острую боль где-то в левом боку — это разрастается пожар на каком-то складе, подожжённом уходящими войсками. Он сдерживает болезненный стон, но от внимательного взгляда де Сенье не уходит то как у него на мгновение дрогнули губы.       — Что с тобой? — Париж делает шаг вперёд, обеспокоенно протянув руку и забывая что хотел ответить на последнюю реплику первопрестольной. Москва отступает назад, уклоняясь от чужих прикосновений и прикладывая ладонь к пылающей щеке. Ожог. На белой кисти руки расплывается ещё один. Сомнений нет — город поглощает огонь.       — Уходящие люди подожгли город, тебе и твоей поганой армии теперь ничего не останется. Возможно, я умру… Но Россия побеждённой никогда не будет! — приступ кашля мучительно скручивает лёгкие, точно весь тот дым от огня поселился внутри него, раздирая горло и расплавляя грудную клетку. Теперь он понимает, что всё сделал правильно. Иное важнее той любви — Россия! Силы оставили Москву и он падает на колени, пряча окровавленный рот в тут же обагряющемся красным рукаве. Неужто это конец? Быть может, он сгорит дотла, а восстанавливать потом не будут, как Рязань в 1237… Оставят обугленные руины и будут показывать потомкам как достопримечательность, «был тут давно город Москва, да».       Пьер опускается рядом с ним, что-то прокричав на французском, кажется, зовя лекаря, он уже не слышит, оглушенный болью от ожогов.       — По-другому и быть не могло, Пьер. — хрипит Москва, захлёбываясь кровью. — У каждого из нас своя судьба и своя страна, мы столицы и… не можем любить.       «Мне жаль.» — только и успевает выдохнуть он.       В тот день он сжёг не только своё тело, но и сердце.