это был его день

это не его день. тучи сварливо сгущаются, с тяжестью нависая над хрупкими макушками людей и таким же хрупким городом. так забавно задумываться об этом, честно говоря: любая постройка может рухнуть в любой момент, стоит только на городишко напасть землятресенью или, например, урагану, цунами. благо, омск такие проблемы редко посещают, если посещают вообще. омск — не такой, как сургут. в сургуте холодно, сургут колкий и терпкий, сургут трескучий и сильный — этакая копия питера. а в омске такое только зимой: лето всегда знойное и горячее, лето в омске бьёт в голову, скачет температурой от тридцати до сорока по цельсию, и благо выдаются деньки, когда нечто сверху, управляющее погодой, решает сжалиться над человечеством и выдаёт им плюс двадцать пять и прохладный ветерок по вечерам. сегодня — не такой день. в пробор, по носу и оправе уже стукают увесистые капли. хвав ускоряет шаг и хмурится, сжимая лямку потфеля крепче, в попытке выместить своё недовольство хоть на чём-нибудь. минует дома и магазины, уткнувшись взором в неопределённую точку перед собой. как на зло наушники остались дома, причём любимые беспроводные — разряжены в нулину, так что единственное, что затыкает поток мыслей о том, как жизнь ему недорога, это шум усиливающегося дождя. мажет по линзам и одежде, вымывает голову, отчего та свисающими соплями прилипает к лбу и щекам. ноги начинают промокать в появляющихся маленьких лужицах, отражая дёрганый и перенапряжённый силуэт парня в окружностях ряби. качер поправляет очки, зачем-то, решает остановиться возле какого-нибудь магазина и переждать основной момент «льёт как из ведра» хотя бы до момента «моросит». устраивается у стенки под цветным козырьком цветочного магазина, роется в рюкзаке, но не найдя ничего, — даже помады! — чем можно было бы занять свои пальцы, потягивается, случайно ударяясь обо что-то. первая мысль: «стенка». просто ударился о стену, ну, с кем не бывает. но после того, как та шикнула и извинилась, хвав приподнял брови и решил всё же взглянуть на говорящее создание. перед ним вырос парень, на вид того же возраста, что и сам качерижка, в белой футболке, кислотно-зелёной ветровке-дождевичке с маленькой белёсой нашивкой кроличьей головы на груди, в чёрных спортивных штанах и с акустической гитарой в руках. качер максимально старается не ловить зрительного контакта, водит взглядом по грифу, струнам, смотрит на бочку, заостряя внимание на наклейке такой же головы кролика. знакомая символика, слишком знакомая, но мысль почему-то вольно скользит, просачиваясь меж пальцев, резво перебегая из одного коридора извилин в другой. парню быстро наскучивает гоняться за ней, так что он просто пожимает плечами в знак понимания и кивает. юноша в зелёном продолжает настраивать свой инструмент, развернувшись к ховатенваю спиной. волосы у него волнистые, тотально чёрные, однако кончики напоминают о неком тёмном прошлом — они светлые. хвав моментально визуализирует в своей голове его со светлыми волосами и, как казалось, это выглядело даже лучше, чем его нынешний пепельный брюнет, но, увы, не ему решать, как этот некто должен выглядеть. он жмётся к краю козырька немного, уворачивая свой взгляд в противоположную сторону от этого парня. — знаешь ведь, что не виноват. — просачивается сквозь зубы, намного громче, чем качер хотел бы, но понимает это только после того, как уже обратил на себя внимание уличного музыканта. чувствует, как тот стреляется глазами, впивается в ткань джинсовки, чуть не доходя до тонкой кожи. — что, простите? — призрение в тоне его нежного голоса считать легко. сам хоу не понимает как, но его глаза распахнулись, с удивлением поблёскивая отражениям в каплях воды. кажется, незнакомец выдавил этот голос, чтобы казаться милее, беспомощнее, что ли. в этого парня не верится, вот совсем, он словно не из этого мира. слишком лапочка. слишком, на первый взгляд, хорош. — зачем ты извиняешься? — приподнимает голову и скрещивает руки на груди, всё ещё стараясь просочить сквозь кожу негативную энергию, как будто он обижен на вечные извинения. хвав не знает, зачем устраивает этот цирк. скучно просто, наверное. — ты же ни в чём не виноват. и ты это знаешь. качер наконец поворачивается на брюнета, но делает такое выражение лица, а-ля ему вообще похуй, косит глазки исподлобья. если бы вы знали, как ему не похуй, вы бы расплакались. — хорошо, извини, — и уводит взгляд, почёсывая волнистый затылок. его глаза — цвета небесной лазури, светятся алмазными сколами, ярко отражая всё вокруг себя, подобно зеркалу. накрыты его зряки прямоугольной формы очками в тонкой изящной оправе, кристально прозрачные, без единого развода. нос прямой — идеально прямой! буквально без изъяна. губы узкие, и бледные, потрескавшиеся и сухие, что неосознанно заставляет качерижку облизнуть свои. этот парень выглядит как грациозный принц из какой-то детской сказки, не хватает ему только костюма, украшенного золотыми вставками, необъятной крепости-замка за спиной и тонкой диадемы, украшенной бриллиантовыми камушками. хвав всё меньше верит в то, что он реален, даже несмотря на то, что коснулся его буквально только что. — ты снова попросил прощения, — не подаёт вида, всё ещё выдавая из себя мудаческое выражение лица и такую же быдловатую манеру речи, таким грубым голосом, каким может только. ему не хочется быть с «принцесской» грубым, это как-то само вырывается. может, это инстинкт какой-то, типа, «не делай добра — не получишь зла»? однако незнакомец не относится к нему с таким же холодом в ответ, нет, даже наоборот — с особой нежностью и теплом, словно задобрить пытается, всем своим телом показывает нервозность и смущение — теребит колки кончиками пальцев, уводит взгляд, всячески старается избегать прямого контакта, и даже не важно какого: физического или зрительного. — да, прости, что извиняюсь. — улыбка незнакомца манит, пускай она и была скорее защитной реакцией, она всё равно невольно шевелит мозг. качерижке это нравится. нравится та нежность, которую этот неизвестный представляет из себя. нравится, как кадык плавно движется вверх и вниз, нервно подскакивая чуть не к подбородку, а затем резко спускаясь ровно на середину шеи, нравится, как плавно его пластичные пальцы растекаются по грифу, просто глуша все струны. виснет неловкая тишина. оба молчат и смотрят почти глаза в глаза. хваву становится душно, может, дождливый разряженый воздух на него так влияет, может, оделся он совсем не по погоде: свитер и ветровку, хотя на улице для этого слишком тепло; однако факт остаётся фактом. дыхание качера сбивается, а его лицо краснеет, честно, он и сам не понимает почему. вроде, не смущался, он волнуется, получается стыд? дак, не позорился же. прайм, ещё секунды этого взгляда он не выдержит. он думает, старается отвлечь себя, подхватывая влажную чёлку и зачёсывая её, оставляет ладонь на затылке, немного почёсывает. — итак, где работаешь? — хоу возвращает взор. его голос становится мягче, он пытается укратить тишину, повисшую дискомфортным напряжением. он знает, что в его руках красная материя, и он знает, что перед ним свирепый бык, и что если ветер колыхнёт хоть одну складочку — он уже будет красоваться на заточеных рогах животного. ему будто жизненно важно разорвать тишину, бросить ткань и уйти. незнакомец тупит взгляд, сносит его вдоль улицы, будто осматривая, какие работы вообще бывают: парикмахерская, аптека, какая-то кофейня, ателье, магазин с игрушками. глаза разбегаются от такого выбора. — тю, нашёл что спросить. — парень в зелёном снова смотрит прямо качеру в лоб. удивительно, что в линзах всё ещё нет прожжённых дырок, прямо как в дымящейся переносице качера. — я, вообще, то там, то сям работаю. на жизнь хватает. а вообще, пойдём в кафе. и от дождя спрячемся, и поговорим, тебе ведь так хочется. на щёки липнет ещё больший румянец, на этот раз полугневный-полусмущённый, хвав отчётливо слышит, как мысли стучат средь извилин, звонко стучатся о стенки и просятся наружу. хмурится и шикает сухое «ладно», направляя своё тело, в сторону безымянной кофейни, как вдруг замечает, что спутник его не очень-то и торопится выходить из-под козырька. — ну, и чего стоишь? — хвав хмурится, оборачиваясь на парня. тот незатейливо играется со струнами, перекатывается с пятки на носок и отводит взор. хвав закатывает глаза, и цокает в ложбинку под носом. — сам меня позвал вроде. — вообще-то ты. я лишь сказал за тебя. — качер лишь отворачивается. ага, как кролик мысли читать научился? звучит как название книги. стоп, кролик? ему подходит это животное, такое же хитрое и проворное, но дело в том, что больше это подходит для милой клички. — я на расстоянии чувствую, что ты волнуешься. незнакомец молчит. качерижка молчит в ответ. тишина длится долго и мучительно. дождь стихает, а желание пойти с. парнем на свидание кажется, становится только сильнее. — а вообще, я боюсь свою девочку намочить. она у меня деревянная, гриф завертит, и я фиг сыграю. — незнакомец неловко смеётся, не двигаясь с места. рижка закатывает глаза, понимая, что их шуточный конфликт затянулся. — давай, тут немного пробежать. — качерижка протягивает руку. кто-то берёт берёт его ладонь в свою, прижимая инструмент ближе к себе. он тянет парня на себя. они бегут. моросит. это его день. тучи легко расползаются по краям неба, разрешая солнцу взглянуть на происходящее на земле. качерижка не знает его имени, не знает, что на него нашло, когда он позволил взять себя за руку, побежать следом, когда заплатил за них двоих, когда проводил до дома и проводил объятиями. но он точно знает, что это надолго. «чтобы влюбиться человеку хватает четырёх минут», — говорят нейробиологи. качерижка готов поклясться, что влюбился в него в ту же секунду, когда увидел впервые его лицо.