Mistake

      Тело непроизвольно, словно по рефлексу, вздрагивает, когда на дисплее смартфона вновь отображается входящий звонок от абонента «Мирослав» и, удивительно то, что рядом всё ещё отсутствует приписка «ни под каким предлогом не брать» — именно поэтому Халилов в очередной раз, разгуливая на поводу своей слабости, не отклоняет настырное внимание и берёт трубку.              Первое, что ловит Мира после гудков — это обречённый вздох абонента, предвкушая привычную порцию злобы ещё перед тем, как посмеет вымолвить и слово. Понимает, что Маге по-другому — никак. Признаёт, что после случившегося, с ним обращаться по-другому — никак. Знает, что помочь им уже никак.               — Перестань мне звонить, — Мага, уже как по выработанной привычке, готов сбросить звонок моментально, не позволяя собеседнику посмаковать и долю выпавшего шанса на диалог, но, видимо, парень по ту сторону провода настроен более серьёзно на грядущий разговор, нежели ранее — заставляет задержаться и выслушать.               — Нет. П-послушай меня, я прошу, — вымаливать прощения после совершённого — более чем бессмысленно, но Мира верит, что если существует справедливость, то и он будет выслушан. Выслушан, но уж точно не понят. Выслушан, но уж точно не принят. Выслушан, но уж точно больше не любим.               — Что ты ещё от меня хочешь? Я что-то не понятно объяснил? Прекрати названивать на этот номер, блять, — внезапное появление Колпакова в его жизни вновь не стало причиной для счастья — скорее причиной убедиться в очередной раз, как неплохо было бы наконец сменить номер и стереть Мире последнюю дорогу в его жизнь.               — Я просто хочу поговорить. О былом. П-пожалуйста, — интервалы между словами значительны — некая манипуляция, лишь бы собеседник не бросал трубку так быстро, как и породил возможность воссоединиться вот так, не напрямую. Лишь бы пылал таким же интересом побыть рядом хотя бы на это никчёмное и абсолютно безрассудное мгновение, которое обещает остаться более красочным, нежели размытая пропасть, поглотившая между ними всё.               — А нам есть о чём говорить? Тебе всё ещё есть что мне доказывать?               — Я не собираюсь ничего доказывать, тем более просить простить меня, — Мира затихает, но Халилов звонок не сбрасывает. — П-поговорить, Мага.               — Сука, — вздыхает. — Когда же ты дашь мне жить спокойно?               — Когда мы встретимся. Это будет последний раз, если ты так захочешь, я обещаю. Только п-поговори со мной, — вымаливает, клянется в сотый раз, что этот очередной станет последним. Он знает, как на Магу надавить, куда вернее прицелиться, дабы спустить ему больше крови. Стыдно ли? Ни на грамм. Больно ли? Не так сильно, как Маге. Ведь отпечаток Мира свой точно оставил, даже прожёг. И ушёл. Ушёл, не удосужившись приглушить пламя после себя.               — Я тебя ненавижу.               — Я знаю. Но не разделяю с тобой этого, — Мага молчит. Несмотря на то, как Колпаков поспешно испарился из пучины вечных клятв в верности собственных чувств, — каждое его появление, точно незажившая рана, расползается по нетронутым участкам кожи лишь сильнее, больнее. Захватывает с собой ещё больше, питается беспомощностью. Она не заживает, ведь восстановить всё, что уже отмерло — Мага не сможет. И проще реагировать на Миру тоже не сможет. — Ну, так что? Тебе вызвать такси?               Тошно. Ехать в этом блядском такси к причине своего сломленного доверия — до ужаса тошно. Прятаться негде — непоколебимая настойчивость Миры явно играет не в пользу Халилова. Да что там, когда сам Мага, кажется, идёт против себя, вновь позволяя Колпакову насытиться кровью из разбитых былых чувств. Он не видит выхода иного, лишь молит Всевышнего о том, что после этого разговора голос Колпакова растворится в вечности, из которой Мага, наконец, выкарабкается. В одиночку.               Здесь нет места любви. Больше нет места любви. Со стороны Маги уж точно. А Мира всё борется, выгребает хотя бы маленький уголок для себя, где Мага вновь назовёт его ласково, вновь позволит разделить искренность на двоих. Но борется за что? За место в жизни Халилова, который всё же лучше прибегнет к самоубийству — но точно не даст шанса Колпакову.               Плевал ли Мира на его чувства? На его сгустки ненависти, вытеснившие почти всё родное: то, что ранее было любимым? Нет. Или просто немного больше, чем на свои. Он ведь любит, несмотря на всю грязь, от которой больше не отмоется. Он ведь хочет быть счастливым, несмотря на все былые ошибки прошлого, которые подарили свои необратимые последствия. Закопал себя собственными руками, но вырыть сможет лишь когда вновь коснётся напряжённых пальцев Маги, развеяв туманящие крупицы разрушенного.               Голова идёт кругом, когда знакомая фигура вновь перед Магой. Эмоции бьют неприятной болью в висках, смешиваясь в слишком разнообразную палитру чувств. Что теперь он чувствует? Отвращение — первое, что сможет описать, вытаращившись на то, как тонкая ниточка губ приобретает лёгкую ухмылку, радостно приветствуя усталыми, тёмными, как сегодняшняя ночь, глазами.               На небе ни единой звёзды. Звуки транспорта становятся более отдаленными, освещение фонарей тускнеет. Внутри неспокойно. Обоим.               — Удача мне улыбнулась, — первое, что может сообразить Мира, когда главная его жажда снова перед ним, как в тот самый первый раз.              Как в первый раз, когда фальш не прятался за объятиями, а касания были чистее всех пролитых слёз.               — Если это твой последний выебон, то получается, улыбнулась и мне. Чего ты хочешь? — дурно. Сердце будто ловит ритм напряжения между ними, раздаваясь неспокойными стуками в ушах настолько, что Мага на мгновение сомневается, не слышит ли этого Мира.              Колпаков себе не изменяет, в зубах тлеет его последняя сегодняшняя надежда на лучшее — сигарета. Он выглядит более расслабленным и отдалённым. Бескрайная темень его глаз не выдаёт ничего схожего на искренность и Мага в очередной раз жалеет, что позволил Мире быть убедительнее, чем рациональности в своей голове.              Плечи Халилова напряжены, пальцы грозно сжимаются в объятиях кулака, а суета в черепной коробке, похоже, скоро дойдёт до предела, вырвавшись оглушающим взрывом, который, лучше бы, забрал жизни их обоих.               — Да расслабься ты. Я хотел увидеть тебя. З-знаешь, как скучал, — оголять откровенность, как оказалось, не страшно. Особенно после того, что уже миновало. И что успело оставить после себя самое горькое послевкусие. — Давно не виделись вот так, напрямую.        — И было хорошо. Думаешь, я сильно хотел этой встречи? — Мага отстоит свою позицию, вопреки тому, как Колпаков ластится к нему, как пытается безуспешно вычертить свою значимость, побыть чем-то более нужным, нежели одиноким звонком телефона посреди ночи.              Халилову противно от притворства и желчи, которой он питается из раза в раз. Вот только Мира пытается внедрить что-то иное, чем ложь. Что-то более весомее, чем пустота обещаний. Глаза Маги плотно связаны роковой ошибкой, чей создатель никто иной, как Мира, и лишь поэтому, не видя перед собой ни единого луча света, он больше не позволит Колпакову сопровождать себя. Непреклонно верит, что окажется лишь в глубине мрака, откуда пути уже не будет. В дрожи и нелепых стараниях разорвать узел этой ебанной повязки Мира лишь больше заводит Магу в сомнения, теряя в конечном итоге не только себя, а обоих.               — И как ты сейчас? Без меня?               — И ты так просто об этом спрашиваешь?               — Да, — иногда кажется, что дым, льющийся из губ Миры приобретает силуэты в теми ночи, служит их знаком и проводником. Но, почему-то, видит это лишь Мира. — П-потому что даже спустя столько времени я всё ещё принадлежу тебе, — тяжело проговаривать признания, которые он не мог позволить себе ранее. За которые он не мог удержаться ранее, а начал хвататься за их хвосты слишком поздно. — Я сожалею о той ночи, и ты это знаешь, но, не поверишь, т-так ведь? — Мага положительно качает головой, а уверенность Колпакова улетучивается с каждой произнесённой буквой.              Шелест листьев подслушивает их диалог и даже, моментами, комментирует — волосы развеиваются по лицу Мирослава, прячут все мимолетные искаженные чувства, но никак не спрячут от Маги сейчас.               — Ты сделал свой выбор, а я свой. И о чём ты жалеешь теперь? — говорить становится тяжелее, когда воспоминания вновь задыхаются в отголосках прошлого, перенося в тот самый последний раз, когда обречённость не имела точного очертания.              Ненависть тяжелеет, плотнее прижимая Магу к себе. Кажется, он вот-вот потеряется в облаках сигаретного дыма и вере, что каждое слово Миры не больше, чем словоблудие. Цель Колпакова расплывчата и Халилов зацепится за неё не в силах. Хотя даже Мира не сможет ухватиться за то, что одиноко гниёт в уголках души, толкая на очередной разговор, где им приходится играть с болью друг друга.               — Раньше я не мог сказать о том, ч-что люблю тебя. Не знаю, почему всегда это опускал, н-не предавал значения словам, а сейчас уже опоздал. Не поверишь же, если скажу это сейчас? — он удосуживается поднять глаза, позволить Маге разглядеть блик живого в них, но не надеется, когда сталкивается лишь с чужим разочарованием – он почти что тонет в нём и топит то живое, что хотел принести в жертву, как последнюю попытку.               — Ты пришёл изображать из себя жертву? Обесценивать всю хуйню, что сделал? — Халилов старается не срываться на рык, но ураган, душивший его нутро так, и просится стать участником диалога. — Наши отношения — это ошибка, а твой поступок — их конец. Ты собственноручно уничтожил меня, а теперь явился клясться в любви? Мира, я тебя ненавижу и буду повторять, пока это не уложится в твоей блядской голове.              Мага совсем не ощущает, как глаза оказываются в плену солёных слёз. Он плачет, но окутан отчаянием настолько, что собственная слабость ему чужда. Но зато, это в силах подметить Мира. Он ведь так старательно хочет убедить себя в том, что всхлипы Маги — это разговор его души, разговор его проснувшихся чувств, которые так и не сгорели дотла. И заводя себя вглубь лабиринта надежд, тот сам разбивается в безудержном рыдании.               — Я з-знаю, что ты не найдёшь мне оправдания. И я з-знаю, что не найду оправдания тому, почему д-думаю о тебе каждый день, — признаётся так по-детски виновато, что его голос мешается в одну волну с плачем, обречённым и зависимым. Заикается с каждым словом сильнее, предложения становятся всё более непосильными, а силуэт напротив — последняя причина не убивать в себе попытки вновь обрести человечность.              Мага не слышит, Мага не верит. Внутри всё, что ранее имело облик, начинает крошиться и ломаться на мелкие песчинки, собрать которые во что-то полноценное — невозможно. Вязкость чего-то более необъяснимого, чем безысходность оседает на лёгких пылью, заставляет горло пересыхать, а затем и вовсе перекрывает пути к кислороду. Пока Мага рушится от веры, что опять поглощает чужую ложь, Мира — от жгучести ощущения, что он не сможет быть чем-то или кем-то, если вновь потерпит крах.              Колпаков никогда не пытался себе объяснить, почему он так рвётся вновь замаячить перед взором Маги, а Халилов никогда не старался понять, почему сбросить трубку, когда звонит Мира ему сложнее, чем принять. Они повязли с головой, не сумев ответить хотя бы себе, прежде чем убеждать друг друга.              — Я. Тебя. Ненавижу, — интервалы между словами точно точки, ставят Миру в конец их пути, воссоздают конец их пути. Они на конечной станции, где всё было предрешено ещё тогда, когда остатки верности Колпакова растворились стонами в покрове ночи.              Всё, что дальше — туман. Неразборчивые просьбы, срывающиеся крики и отчаянный плач – вот он, привкус последнего диалога. Вот только всё, что на него возлагали — осуществиться не спешило. Мира, так старающийся вырвать остатки собственной чистоты, так и не был понят, или даже не был услышан. Мага, так надеющийся на финал, всё так же продолжит принимать звонки, а после слать нахуй.              Мира навязчив, он не может отпустить и жить без того, чем его наполнял Мага. Мага уставший, выжженный бесконечными попытками Колпакова, но не свободен даже от собственных неразумных действий.               Мира сумел вырастить в Маге ненависть ровно так же, как Халилов в нём нездоровую привязанность после разрыва. Она останется гноем, развивающимся в недрах души, заражая не только измученное сердце, а здравость рассудка. Здесь нет победителей, остались лишь два лузера, закопавших друг друга в самой глубокой яме — неразрешённости, которая не обретёт своего конца. Никогда.