The Sound of Silence

      Come in, he said, I'll give you      

shelter from the storm      

      Чимин смотрит на грозную, негостеприимную надпись прямо напротив глаз и чувствует потребность немедленно убраться куда подальше, но сделать это, увы, не получится. Такси успело свернуть за угол и скрыться из виду, а чемодан, пусть и на колесиках, весит едва ли не больше самого Чимина. Да и бежать ему здесь попросту некуда.       Улица, тихо лежащая под серым, свинцовым с одного края небом, спокойная и безмолвная. Шелестят деревья, у соседского куста с оранжевыми цветами, похожими на миниатюрные рожки, с деловитым жужжанием вьются пчелы, залетая в вытянутые соцветия и вылетая обратно. Чимин наблюдает за ними какое-то время. Он не думал, что в Лондоне может быть так тихо.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, Чимин нехотя возвращает всё свое внимание кованой калитке с табличкой «Частная собственность. Не входить». Сразу за ней серые ступени, обрамленные диковатыми, слегка растрепанными кустами роз, поднимаются к двери, выкрашенной в глубокий черный цвет. Тусклый бронзовый кружок дверного молотка в верхней половине кажется нарисованным. Вздохнув ещё раз — для храбрости, хотя это совершенно ничего не меняет, он по-прежнему хочет сбежать — Чимин нажимает металлическую кнопку коммуникатора и слушает механический перелив звонка.       — Да? — трескуче раздается из динамика. — Кто там?       — Эм, это Чимин, — он нервно прочищает горло, — Пак Чимин.       Калитка щелкает безо всяких предупреждений или приветствий со стороны невидимого собеседника. Чимин толкает ее рукой, удивляясь тому, насколько легко это сделать, и подтягивает поближе чемодан. Хорошо, что колеса у того большие, мягкие и катятся одинаково хорошо по ровненькому покрытию залов аэропорта и по выщербленной каменной плитке чужого двора.       — Чимин-щщи-и, — раздается радостный вопль, кажущийся громогласным в густой, вязкой тишине улицы. — Почему ты не предупредил? Я бы тебя встретил.       На высоком крыльце, как тот клоун на пружинке, неожиданно выскакивающий из коробочки — и пугающий этим до усрачки — возникает Чонгук. Широкий, загорелый, татуированный, увешанный железом, громкий Чон Чонгук в шортах и футболке, будто только с курорта. Он катастрофически не вписывается в окружающую обстановку, контрастируя с ней так явно, что может соперничать с кебабной посреди Национальной Галереи. Самое забавное, что Чонгук в этом доме вырос — родословная, теннис, дорогая школа, Миконос и Монако, стоптанные эспадрильи (потому что так носит Тэхён), Вейтроуз, бренды, названия которых Чимин никогда не слышал, инвестиции и нетворк-ивенты — но упорно отказывается соответствовать, виртуозно играя на нервах родни и прослойки общества, в которой ему посчастливилось появиться на свет.       — Да я не хотел беспокоить лишний раз, — вполголоса бормочет Чимин, едва не падая, когда Чонгук, сбежав по ступеням босиком, обрушивается на него с объятиями, способными раздавить медведя.       У Чонгука горячая кожа, сильные руки с большими ладонями, и вьющиеся мягкой волной волосы пахнут чем-то сладким и пряным, наслоившись на привычные запахи парфюма и кондиционера для белья. Чимин задыхается от него и умудряется устоять на месте только благодаря подперевшему сзади чемодану.       — Не городи ерунды, Чимин-щи, — он взволнованно закусывает губу, дергая колечки пирсинга, и выискивает что-то в чиминовых глазах, разом теряя лет пять от нерешительного, почти робкого выражения, проступившего на лице. — Мне приятно о тебе заботиться.       — Камер боишься, Гуки? — спрашивает Чимин с легкой насмешкой. Присутствие Чонгука успокаивает и будоражит одновременно, приводя бессменную тревогу в какое-то подобие шаткого баланса. Впрочем, как всегда.       — Да что они там не видели? — хмыкает Чонгук, и бравада привычно возвращает на место смелость и наглость, которых в нем хватит на двоих. Fake it till you make it, Чонгук на этом съел не одну, а уже целый выводок собак. — В крайнем случае — ломану сервера и сотру лишнее. Не впервой.       Чимин затыкает поток его очаровательного бахвальства собственными губами, затягивая в долгожданный и потому довольно жадный поцелуй. Между ними нет большой, светлой любви и никогда не было, но то, что есть — оба ценят сильнее любых романтических отношений. Доверие, безопасность, комфорт, близость, взаимопонимание. Связь. Даже родители, поначалу снобски поджимающие губы, давно смирились, предпочтя ту версию сына, которая реже треплет нервы, когда Чимин под боком, и закрывая глаза на всё остальное.       Как восхитительно, что у Чонгукки есть такой замечательный, целеустремленный, хорошо воспитанный друг. Положительное влияние, достойная компания, меньше головной боли. А что за крепкая дружеская дружба происходит за закрытой дверью сыновней спальни — не их дело. Проблемы не видно — значит её нет.       Делать проблему невидимой иногда приходится самому Чонгуку, но всех такой расклад более чем устраивает.       — Идем, бросим вещи, может даже поесть успеем, — Чонгук буквально бурлит от радости, разве что пузырьки носом не пускает, как бутылка газировки, которую как следует встряхнули. — У нас мало времени, так что шевели ногами, хён.       Он подхватывает тяжеленный чемодан, будто тот ничего не весит, и Чимин, вздохнув с легкой завистью, поднимается следом по ступеням. Калитка позади них закрывается с тихим механическим щелчком.

***

      Чимин вырос в обычной семье, в небольшом городке в часе езды от Лондона в сторону побережья. Он не может назвать себя ни бедным, ни обделенным, ни невезучим, ни далеким от комфорта и даже некоторого избытка. У него хорошие, любящие, заботливые родители. Счастливое детство, карманные деньги и подарки на все праздники. Внимание отца, ласка матери, полный холодильник, школьные друзья и то образование, которое он сам выбрал. Никаких лишений, никаких черных полос, не считая проблем с рпп. Чимин нажил их себе в одно гордое, самостоятельное лицо из-за врожденного перфекционизма — в его воображении танцоры должны быть тонкими, звонкими и полупрозрачными, а не живыми людьми с мясом на костях. Вовремя подобранному психотерапевту почти удалось убедить его в обратном. Чимин старается, с переменным успехом. Он никакая не жертва обстоятельств. Разве что немного глупый, немного максималист и немного слишком придирается. В первую очередь — к самому себе.       Чонгук считает хёна идеальным, красивым, талантливым и примером для подражания.       Чимин считает Чонгука существом из другого мира, по странной случайности столкнувшимся с ним в коридорах средней школы. Содранная коленка мелкого, смешной пластырь с какими-то мультяшками из кармана Чимина, и вот они уже лучшие друзья до гроба и первой катки в любимую чонгукову ЛОЛ. И немного — много — после.       В гостях у Чонгука он был несколько раз, в основном — на каникулах. Однажды они даже летали вместе отдыхать в Аспен на Рождество — Чимин до сих пор предпочитает не думать, сколько стоило то путешествие. Оплатили его Чоны из своего кармана, наотрез отказавшись от какой-либо компенсации расходов. Чимин предпочел вообще не говорить об этом родителям, умолчав, что «Рождество с Чонгуком» отпраздновал отнюдь не в Лондоне — слабого сердцем отца вполне мог хватить удар на слове «Аспен». Но как-то так получилось, что в его доме — большом, красного кирпича и очень старом — Чимин никогда надолго не задерживался и, тем более, не оставался ночевать. Хотя Чонгук неоднократно приглашал, и не только из-за желания держать хёна в постели поближе к себе. Чимин подозревает, что секс у Чонгука вообще не входит в топ-три приоритетов, проигрывая компьютерам, вкусной жратве и любимому мотоциклу.       Сейчас дом кажется Чимину не просто большим, а огромным и каким-то жутко запутанным. Количество названных Чонгуком комнат просто не откладывается в памяти, хотя бы потому, что оно двузначное — мозг явно пытается уберечь себя от лишних потрясений. Возможно, дело в пасмурной, осенней погоде, от которой отяжелели все плоскости и очертания, в углах залегли глубокие тени, расстилаясь по полу. Возможно — в том, что раньше Чимин всегда бывал здесь в дни, когда дом наполняли многочисленные родственники Чонгука, съезжаясь отовсюду на Пасху или к Рождеству. Пустота и тишина ощущаются слишком заметными, почти неестественными. Чимин цепляется за каждый звук — скрип пола под ногами, стрекотание колес чемодана, шорох обуви, шлепанье босых ног и нескончаемую болтовню Чонгука. Хотя все они будто истаивают в окружающем их безмолвии, слабые и беспомощные, стоит лишь на секунду остановиться и замолчать. Чимин не хочет думать, каково ему будет пытаться накормить эту тишину в одиночку.       — У вас нет семейных привидений? — спрашивает немного нервно, когда они добираются, наконец, до кухни. Чонгук пристраивает чемодан у хромированной барной стойки, похожей на взлетную полосу. — Выглядит так, будто у них тут клуб любителей пугать слабонервных.       — Я ни одного не видел, — смеется Чонгук, разминая плечи и потягиваясь, отчего футболка на нем едва не трещит по швам, четко обрисовав все часы, проведенные в спортзале. — Может, они просто меня боятся, потому что дому почти полторы сотни лет. Здесь наверняка кто-то умирал и не один раз.       — В Лондоне вообще мало мест, где бы никто не умирал, — передергивает плечами Чимин, поежившись от собственных мыслей.       — Тебя чего на такие мрачные темы потянуло, хён?       — Осенняя хандра, наверное.       — Как думаешь, это можно исправить едой?       — Только если бонусом будут все новости о том, удалось ли тебе уложить Тэхёна, когда и сколько раз.       — Садись и готовь уши, Чимин-щи. Чай у меня отменный и, что главное, свежий.       В итоге, Чонгуку, конечно же, удалось. Ему всё всегда удается, с большей или меньшей легкостью, и Чимина восхищает это его качество. Вокруг Тэхёна — с которым Чонгук виделся в последний раз во время совместного похода пешком под стол, а потом пятнадцать лет и, чёрт его знает, как оно произошло, но из частного французского пансионата вернулся настоящий демон в лице повзрослевшего парня — круги разного диаметра целеустремленно нарезались уже хороших полгода. Тэхён смотрел на Чонгука из-за кудрявой челки тяжелым, немного снисходительным взглядом, трепал по голове, как любимого щенка, и виртуозно делал вид, что в душе не ебет обо всех попытках младшего подкатить, изящных и не очень. Но третье имя Чонгука — упрямство, сразу после «бунт и хаос», и сдаваться он не собирался. И таки получил всё, что хотел, и даже больше. Чимин им гордится и самую малость — очень ничтожную малость, откровенно говоря — завидует.       Ночью, лежа в постели друга и ощущая себя в крайне близком соседстве с раскаленной печкой — что очень кстати в такую погоду в старом доме с полуторавековой системой отопления — Чимину кажется, что сквозь дурманящую дрему он слышит музыку. Мелодия едва уловимо и призрачно звучит в окутывающей их тишине. Нежные переливы клавиш пианино, словно застрявшие в пластах времени вместе с дамами в кринолинах, шуршащих по полу многочисленными рядами оборок.       А может ему это просто снится.

***

      Чонгук неосторожно будит его на рассвете, в голубоватых, туманных, тусклых сумерках. За окном в просвете между шторами — сплошное молоко и неясные тени.       — Прости, хён, — извиняется шепотом, звякая курткой и топая подошвами тяжелых ботинок. — Чуть не забыл оставить тебе ключи. Кофе на столе в кухне. Увидимся через неделю, я на связи, звони в любое время.       Он целует в губы на прощание — смазанное, влажное, горячее прикосновение — обдает запахами кожи, шампуня, любимого парфюма и выходит из комнаты. Шаги гремят по лестнице, где-то далеко внизу хлопает дверь, глухо ревет мотоциклетный мотор, растворяясь в молоке. В доме вновь воцаряется абсолютная тишина, затягивая обратно в сон, как под толщу воды.       Проснувшись гораздо позже, когда молочный туман сменяется просто пасмурной серостью, типичной для осеннего Лондона, Чимин заставляет себя выбраться из постели, поборов малодушное желание провести в одеяле весь остаток недели без Чонгука. Кофе на кухне, оставленный в термокружке, всё ещё теплый.       Дом молчит, словно спит или просто затаился, изучая Чимина, пока Чимин — изучает его. Трогает расписную ширму, перекрывшую вид в огромные окна гостиной, и темно-зеленые листья пальм за ней; гладкие грани коллекции пластинок, с мягкими, тихими хлопками шлепающих друг о друга под его пальцами; длинные подвески ветряных колокольчиков на люстре, свисающих гроздью едва не до пола — перламутрово-белых, хрупких, издающих мелодичный, тонкий перезвон от малейшего касания; корешки книг на полках — от научпопа, вроде «О том, как человечество всё проебало» и «В окружении идиотов», до каталогов японской живописи семнадцатого века и издания Диккенса, выглядящего как подписанная автором копия. Темные, покрытые лаком половицы под толстыми, узорчатыми коврами отзываются скрипом на его шаги, будто дом пытается говорить с Чимином на языке, которого тот совершенно не понимает.       Только выйдя на террасу, выложенную терракотовой плиткой, напоминающей мозаику в древнеримских виллах, ему удается избавиться от ощущения, что он не один и за ним наблюдают — беззвучно, беззлобно, но пристально и неустанно. Воздух влажный, липкий и пахнет дождем, на зеленой, ровно подстриженной траве тут и там видны ржавые пятна опавших листьев. Соседский кот — белый с рыжими пятнами — взобравшись на каменный забор с побитыми временем ананасами, больше похожими на шишки, монотонно намывает лапу, не обращая на Чимина никакого внимания.       Вечером, вернувшись домой с охапкой инопланетных, оранжевых протей, завернутых в коричневую бумагу, и совершенно отвратительной головной болью от количества дел, которые необходимо выполнить до начала семестра, Чимин обнаруживает в умывальнике чашку.       Не ту термокружку с дурацкими розовыми кроликами, что ему оставил перед уходом Чонгук — Чимин терпеть не может грязную посуду и вымыл её, как только допил кофе — а обычную, керамическую чашку. Коричневую, с полосой не покрытой глазурью глины внизу и мутно-зеленым осадком на дне. Отложив цветы, Чимин смотрит на это неожиданное открытие, а потом, на всякий случай, трогает чашку пальцем. Чтобы убедиться, что не показалось. Завершив эксперимент с ожидаемым результатом (нет, не показалось), он достает телефон и набирает Чонгука.       — У тебя всё в порядке? — интересуется тот после двух гудков вместо приветствия. На фоне шумит так, что закладывает уши.       — Гук-и, ты ничего не забыл мне рассказать? — ласковым тоном, вопросом на вопрос отвечает Чимин и включает воду, чтобы избавиться от раздражающего элемента в раковине. — Например, что ты дал ключи от дома кому-то ещё?       Секундное молчание сменяется выразительным «Блядь», звуком хлопка и ещё более выразительным «Тэхён-и, зараза!».       — Ты там жив? — уточняет Чимин флегматично и ставит чашку на сушилку, наблюдая, как по гладкому боку ползут вниз капли.       — Умеренно, — отзывается Чонгук, продолжая материться, но уже тише и не так экспрессивно. — Прости, хён, я совсем забыл про Юнги.       — Какого Юнги, Чонгук-а?       — Юнги-хён, сын друзей отца. Он живет у нас с начала лета, занимается музыкой. Если услышишь пианино — это из его комнаты.       — А я-то думал, мне просто сны реалистичные снятся, воображение богатое, — бормочет Чимин вполголоса, задумав, чтобы звучало скептически, но отчего-то вместо этого покрываясь мурашками. Перспектива оказаться в огромном доме с кем-то ещё, незнакомым и незаметным, одновременно пугает и приносит облегчение. В каком процентном соотношении — он ещё не определил.       — Прости, Чимин-щи, я правда тут жутко протупил. Юнги-хён очень крутой, но не слишком общительный. Вы вряд ли будете мешать друг другу, он редко выходит из комнаты. Да… твою мать, Тэхён-а! Извини, хён, мне надо кое-кому срочно надавать по шее… А ну сюда иди, засранец…       В динамике что-то шуршит, гремит, визжит и щелкает настолько громко, что приходится отвести руку от лица. Чимин быстро сбрасывает вызов, всерьез опасаясь, что телефон сейчас взорвется от всей этой какофонии. Привычная, давящая тишина окутывает его мгновенно, погребая под собой, словно ватное одеяло.       Вслед за чашкой появляются и другие признаки присутствия.       Мандарины. Много и в самых неожиданных местах, будто Юнги специально их раскладывает, как в тех видео, вроде «спрячь сто утят в квартире подруги». Правда, ни одной мандариновой шкурки Чимин ещё не находил.       Желтые линованные листы из блокнота с обрывками каких-то строк, часто — почерканные так, что написанного не разобрать. Иногда из таких листов, смятых в более или менее плотные комки, складывается подобие небольшого гнезда. Чимин пытается представить Юнги — он всё ещё понятия не имеет, как тот выглядит — сидящим за столом или на диване, в порыве вдохновения отрывая исписанные листок за листком, чтобы потом отметить ими свой путь, как хлебными крошками.       Книги остаются лежать на журнальном столике, подоконнике, барной стойке или прямо на лестнице, ведущей на верхние этажи. Один раз Чимин находит «Магазин снов мистера Талергута» на полу у двери в свою комнату, которую оставил открытой. Разноцветная обложка ярким пятном выделяется на темных половицах, создавая странный, режущий глаз контраст.       В кофемашине не заканчивается молотый кофе и вода, холдер с фильтром всегда вынут, вычищен и оставлен рядом, на полотенце. Матовый черный молочник, облепленный стикерами с мордочками котов, постоянно кочует с места на место. Корица, кардамон, красный перец, имбирь и гвоздика — тоже.       В холодильнике регулярно появляется что-то новенькое, закрытое в контейнеры, которые совершенно точно не привозят курьеры — стеклянные, с деревянными крышками.       В кресле на террасе лежит толстовка. Тоже черная — Чимин, не удержавшись, с любопытством подносит ее к лицу, сжимая пальцами мягкую, чуть влажную от вездесущего тумана ткань — пахнущая осенним воздухом и, едва уловимо, пряностями.       Откуда-то издалека доносится музыка, в ночной тишине звучат по лестнице неторопливые шаги, больше напоминая отголосок или эхо. Чимин продолжает оставлять дверь открытой, и ему, почему-то, совершенно не хочется устраивать невидимому Юнги засаду, ловить на горячем и знакомиться насильно. Наоборот — он привыкает к мысли, что живет со своеобразным призраком, который, может, немного чересчур сильно уважает его личное пространство. Чимин старается отвечать ему тем же. Вдвоем находиться в обволакивающей тишине уже не так дискомфортно, пусть они и не видят друг друга.

***

      Погода стремительно портится, если такое понятие вообще можно применить к лондонской погоде. В этот раз его не спасает даже зонт — ветер настолько сильный, что тот просто выворачивается, превращаясь в парус, едва не волокущий легкого Чимина за собой через все ближайшие лужи. Стоя на коврике в прихожей — коврик стремительно темнеет на глазах, пропитываясь влагой — Чимин с трудом перебарывает желание отряхнуться как собака после купания и впервые за долгое время всерьез жалеет, что рядом нет Чонгука с его дефолтной температурой комнатного обогревателя. Сейчас бы влезть под одеяло, прижаться к обнаженной горячей коже и согреться нормально, а не вот это вот всё. Но Чонгук по-прежнему где-то в Шотландии, обогревает до смерти от теплового удара такого же мерзлявого Тэхёна. Чимину ничего другого не остается, кроме как волочь свое бренное, мокрое и порядком несчастное тело в ванную самостоятельно.       Стоит включить воду, как взамен внезапно гаснет свет. Темнота обрушивается мгновенно, будто падает занавес, усиливая звуки, отчего завывания ветра за окном и шорох гнущихся под напором ливня деревьев становятся только громче. Чимин глубоко вздыхает. Без разницы, оборвало провода или выбило пробки в щитке — он в любом случае не разберется ни с тем, ни с другим. Подсвечивая себе фонариком на телефоне, отыскивает пару свеч в стеклянных емкостях. Их довольно много расставлено по всему дому, с разными запахами — кедр, табак, базилик, хлопок, сандал. У Чимина нет ни сил, ни желания разбираться с внезапным блэкаутом прямо сейчас. В конце-концов, ванна при свечах — это романтично, атмосферно и практически классика, особенно если предварительно как следует замерзнуть под ливнем.       Разомлев и отогревшись в горячей воде, Чимин едва не засыпает, подвергнув себя риску глупой смерти от утопления. Крошечные огоньки, потревоженные вездесущими сквозняками, пляшут, отражаясь в темном стекле незашторенных, залитых дождем окон. Воздух пахнет чем-то древесно-дымным и сладким. Через силу разлепив глаза, Чимин нехотя выбирается на полотенце, вода громко плещет за его спиной. Неровные отсветы, дрожа и дергаясь, скользят по стенам, проваливаясь в рамы картин и темноту теней. Собственная кожа кажется в этом свете янтарной и бронзовой, как фигурки древних божеств. Он задумчиво, словно в трансе, растирает ладонью по животу блестящие капли, похожие на россыпь драгоценных камней.       Нужно отвести себя в постель, завернуться в одеяло и проспать до утра. Проспать всю бурю за окном к чертовой бабушке.       Чимин опускает руку в остывшую воду и выдергивает затычку из слива, слушая, как шумят трубы, пронизывающие дом.       Одну из свеч приходится взять с собой — освещать дорогу. Заряд на телефоне стоит поберечь, с утра придется звонить или Чонгуку — выяснять где щиток, или в обслуживающую район компанию, чтобы узнать, когда подключат всё, что оборвало.       Поднимаясь по лестнице в немного великоватой на него пижаме Чонгука, Чимин смотрит под ноги, чтобы не запнуться о собственные штанины по неосторожности.       И потому едва не сталкивается лоб в лоб со своим призраком.       Чертовски материальным призраком.       Он почти вскрикивает, дернувшись от испуга и неожиданности, но звук застревает в горле, превращаясь в странное, сиплое бульканье.       Мандариново-музыкальный призрак оказывается просто невероятно, невозможно красивым.       Чимин отупело таращится на нежное, округлое лицо, подсвеченное теплым, золотистым сиянием свечи, словно обрисованное мягкой кистью. Темные, похожие на кошачьи, глаза смотрят тревожно и как-то растерянно, маленький рот слегка приоткрыт, из-за чего заметно, что верхняя губа у него немного вздернута.       — Прости, я тебя напугал, — говорит Юнги глухо и низко, с присвистом от шепелявости, аж мурашками продирает по затылку. — Я не хотел.       — Д-да ничего, — Чимин сглатывает, пытаясь привести в чувство звенящую пустоту в голове и унять дрожь в руках. Только пожара им тут сейчас не хватало. Ирония будет — хоть в палату мер и весов неси. — Я понимаю, что ты не нарочно. Там это… свет вырубило.       — Я проверил щиток, всё в порядке. Наверное, где-то оборвало провода, — он передергивает плечами, словно пытается стряхнуть неприятное ощущение, и ещё сильнее напоминает этим кота. — Ненавижу дождь.       — Здесь обычно настолько тихо, что так есть хоть какое-то разнообразие. Тишина меня угнетает.       Юнги опять открывает рот, собираясь что-то сказать, но проходит секунда, другая, а он все молчит, переминая натянутые до кончиков пальцев рукава темной толстовки. Чимину, уже порядком отошедшему от потрясения и вернувшему навык сопереживания в полном объеме, всё больше не нравится заметное ощущение беспокойства, исходящее от Юнги.       — Всё хорошо? — спрашивает он осторожно, не зная, чего ожидать, но, почему-то, чувствуя настойчивую потребность помочь, если помощь действительно нужна.       — Я не могу уснуть в такую погоду, — тихо признается Юнги, нехотя и глядя в сторону, упорно избегая прямого взгляда. — Даже наушники не помогают, не получается обмануть мозг. Я очень устал и мне нужно отдохнуть, а я… не могу.       — Хочешь, я побуду с тобой? — предлагает Чимин раньше, чем успевает прикусить язык. Он видит Юнги впервые, но они ведь живут вместе почти неделю и Чимин не может отделаться от чувства, что на самом деле знает его. Хотя бы немного. — Может, тебе в компании будет легче?       Сливаясь чернотой одежды и волос с глубокими тенями, Юнги в темном коридоре действительно напоминает призрак, мерцающий по краям и едва проступающий в реальный мир. Его бледное лицо словно слегка светится само по себе, в провалах глаз отражается огонек свечи. Очень потерянный, очень печальный, очень одинокий призрак прямиком из викторианских романов.       — Тебе так… нормально? — спрашивает он ещё тише, и в дрогнувшем голосе отчетливо слышится неумело задушенная потребность получить в ответ «да», чтобы не возвращаться в постель одному. — Ты же меня совсем не знаешь.       — Я бы так не сказал, — мягко возражает Чимин и действительно верит в то, о чем говорит. — Мне нормально. Показывай, куда идти.       В комнате Юнги дождь слышен так отчетливо и громко, что кажется, никакая крыша не отделяет их друг от друга, а большое мансардное помещение просто распахнуто навстречу грозовому небу. Густые, угловатые тени громоздятся под стенами, со всех сторон обступая разворошенную постель со смятым одеялом в островке неровного света. Чимин ставит свою свечу на тумбочку рядом с теми, что зажег Юнги. Забираясь на кровать, ему кажется, что он ныряет в темноту, которой нет конца и края — постель большая, мягкая, теплая и тоже какого-то темного оттенка. Юнги поначалу неловко мостится в отдалении, напряженно выдерживая дистанцию, сосредоточенно сопя и явно не зная, куда себя деть.       — Эй, я тут для того, чтобы тебе стало спокойнее, а не наоборот, — тихо говорит Чимин, уверенный, что его услышат, несмотря на оглушающий шум ливня. Разбирает ли Юнги в этом стуке ритм или мелодию? — Это твоя кровать, так что двигайся ближе и не надумывай себе лишнего, я не кусаюсь. Приставать тоже не буду. Могу вообще уйти, когда ты заснешь.       — Не надо, — тут же отзывается Юнги почти испуганно, сверкнув на него глазами. — Так не работает, я сразу просыпаюсь…       — Как ты обычно справляешься с бессонницей?       — Летом такие грозы бывают редко, — Юнги постепенно сползает под одеяло и сворачивается клубком почти у Чимина под боком. Наблюдая, как он тревожно цепляется за окружающую реальность, вместе с тем стараясь занять в ней как можно меньше места и спрятаться куда подальше, Чимину хочется разрыдаться, и он сглатывает болезненный ком в горле. — Отвлекаюсь на работу. Иногда прошу Чонгука. В самом крайнем случае.       Чимин уже понял, что просить о помощи — явно не в характере Юнги, но озвучивать это сакральное тайное знание он не собирается.       — Всё хорошо, Юнги-щи. Я рядом, можешь спать спокойно. Насколько возможно, конечно, в твоем случае.       Юнги засыпает быстро и незаметно, его дыхание становится совершенно неразличимым, и Чимину приходится придвинуться ближе, чтобы успокоить разыгравшееся воображение и убедиться — тот дышит. От него пахнет пряностями, словно Юнги пропитался этим запахом насквозь — одежда, волосы, руки, даже сама постель вокруг. Чимин глубоко вдыхает теплый, сладковатый, щекочущий ноздри аромат и улавливает в стуке дождя какой-то неторопливый, гипнотический ритм. И сам постепенно, понемногу соскальзывает в сон, убаюканный колыбельной барабанящих по крыше капель.

***

      Неясные, жутковатые нагромождения теней в мансардной комнате оказываются всего-навсего рабочим столом, заваленным, помимо прочего, знакомыми желтыми листами, и музыкальной аппаратурой, которую Юнги использует для работы. Мониторы, усилители, электропианино, пульты с кучей рычажков и кнопок и другие непонятные штуки, окруженные кублами спутанных проводов. Чимин рассматривает интерьер сквозь опущенные ресницыы, отчего всё кажется слегка подернутым серебристой дымкой. После гремящих волн ливня, тишина дома стала ещё более глубокой и всеобъемлющей, но в ней едва уловимо звучит чужое дыхание совсем рядом. И этот звук, почему-то, не растворяется, исчезая, а продолжает свое размеренное, неторопливое существование.       — Ты ведь ушел утром, правда? — хрипло и немного агрессивно спрашивает Юнги, появляясь в кухне далеко за полдень.       Его странно видеть вот так — при дневном, пусть и откровенно тусклом свете. Живым, осязаемым и, кажется, недовольным, в накинутом на голову капюшоне толстовки размера на три больше него самого. Во сне Юнги выглядит уязвимым, почти беззащитным и невинно-нежным. Бодрствующий Юнги, кажется, вполне может равномерно поджарить взглядом до углей со всех сторон, если не ответить ему вовремя. Чимин отмечает что глаза у него, оказывается, не черные, а карие, как темный шоколад, и действительно напоминают разрезом кошачьи.       — Утром, — миролюбиво кивает Чимин, доставая из шкафа ещё одну чашку с полосой необработанной глины у дна. — Нужно было съездить в универ, пришлось оставить тебя сопеть в одиночку. Ты выспался?       На самом деле разбудили его отнюдь не будильник и необходимость куда-то ехать, а Чонгук. Который решил задержаться в своем импровизированном медовом месяце с павшей крепостью имени Тэхёна ещё на неделю и поспешил об этом сообщить, едва часы показали половину седьмого. Чимин его чуть не убил. Чонгук это явно прочувствовал по тону, каким друг шипел в трубку всё, что думает о нем, его гениальных планах, и его уважении к чужому личному пространству.       — В какой-то мере, — всё так же ворчливо, но куда спокойнее отвечает Юнги, подходя ближе. Он немного переваливается с ноги на ногу, как ходят пожилые люди, и это выглядит до жути умилительно. Наверное, потому его шаги всегда похожи на тихое эхо — он двигается медленно, вот так, вразвалочку, мягко ступая по полу. — Спасибо.       — Эм, да… пожалуйста, — благодарность, вполне искренняя, застает Чимина врасплох. Он ожидал или полного отрицания, или, в лучшем случае, молчаливого игнора, но никак не принятия, пусть и своеобразного. — Всё оборванное подключили, пока ты спал. Сделать тебе кофе?       — Я пью черный, с…       — …пряностями, — Чимин улыбается ему уголками губ, спуская пар, чтобы взбить молоко для себя. Капучинатор глухо свистит, заворачивая жидкость в молочнике бурлящей воронкой. — Иногда с молоком. Или с молоком только матчу?       — Ходжичу, — поправляет Юнги, и в его глазах становится заметен живой проблеск интереса. — Ты наблюдательный.       — Из тебя вышел довольно организованный призрак, — смеется Чимин, выбирая из рядов баночек со специями те, что обычно оказывались не на своих местах. — Но не абсолютно бесследный.       Пока Чимин пьет на террасе свой скучный, совершенно обычный латте, Юнги, усевшись прямо на мокрую после дождя траву, увлеченно гладит соседского кота. Длинные, красивые пальцы пробегают по белой с рыжим шерсти осторожно и ласково, и кот, абсолютно индифферентный к Чимину, трется боками о колени Юнги. Бубенчик на его ошейнике громко, радостно звякает от каждого движения.       Вечером снова начинается дождь. Не яростный ливень с ураганными завываниями ветра во всех щелях, достойными классики хоррора, а монотонный, бесконечный, нудный осенний дождь, который спокойно может идти примерно вечность. Чимин засиживается допоздна, подготавливая материалы к презентации, и когда отлипает, наконец, от экрана ноутбука, обнаруживает, что Юнги по-прежнему сидит напротив. Жует кардамоновую булочку, отщипывая от нее по небольшому кусочку, и увлеченно что-то читает, невнимательно слизывая с аккуратных розовых губ налипшие крошки.       В Юнги красиво решительно всё и это очень, очень скоро доведет самого Чимина до бессонницы, есть у него такое нехорошее (вранье, наглое вранье) подозрение.       — Ты чего спать не идешь? — он опускает крышку ноутбука, чтобы видеть лицо Юнги целиком, и успевает на долю секунды застать странное, испуганное выражение, будто поймал его на чем-то неприличном или постыдном. Оно исчезает так быстро, сменяясь привычно-нейтральным, что Чимин думает, не показалось ли ему вообще. — Дождь?       — Дождь, — подтверждает Юнги, смиренно склоняя голову, и густые волны темных волос сыплются из-под капюшона, отгораживая его от мира блестящей занавесью. — Ты сможешь.?       — Конечно, — улыбается Чимин, безжалостно придушив неуместный трепет в грудной клетке. Нечего тут плодить насекомых, когда с человеком явно случилось что-то настолько плохое, что теперь не дает ему спать нормально. — Только зубы почищу и в пижаму переоденусь.       В третий раз Юнги даже не нужно его просить, а живучие насекомые в груди — не иначе как бессмертные — упорно и настырно отвоевывают всё больше пространства, когда Чимин забирается под мягкое одеяло в чужой постели и немного задыхается от знакомого запаха. Юнги сворачивается рядом с ним, уткнувшись лбом Чимину в плечо, и засыпает так легко и быстро, будто его выключили. Чимин не спит, Чимин следит за тенями, танцующими что-то медленное прямо на потолке, и не замечает, как обнимает Юнги в полудреме, вызвав глухой, ломкий, растерянный выдох.

***

      На четвертый раз никакого дождя нет, дом затоплен тишиной под самую крышу, между перилами скрипучих лестниц плавно скользят невидимые, беззвучные рыбки. Чимин приходит сам — два пролета ступенек, застеленных коврами, гасящими шаги босых ног — и просит тоже сам.       — Я могу остаться, Юнги-я?       Юнги поворачивается от экрана, и холодное, голубоватое сияние рисует мягкий контур его лица так же плавно и четко, как делал это огонек свечи.       — Оставайся, — отвечает спокойно, низким, хрипловатым тоном, и Чимину очень хочется слышать в нём то, что ему важно услышать. Понимание. Принятие. — Мне кровь из носу нужно закончить сейчас кусок работы, ложись, не жди меня.       — Я не это имел в виду, — осторожно уточняет Чимин, чувствуя, как агонизирует его выводок насекомых, будто им всем разом прищемило крылья дверью лифта, смяв в один бестолковый, полуживой комок.       Юнги сталкивает на шею студийные наушники, и становится слышно музыку, истончившуюся в динамиках, не предназначенных для прослушивания издалека. Монитор создает вокруг его головы ореол, но из-за этого не разобрать толком выражения глаз — оно неразличимо в полумраке комнаты.       — Я знаю, — говорит Юнги с легким кивком. — Ложись, пожалуйста. Дай мне закончить работу.       — Ладно, — покорно соглашается Чимин, сметая раздавленных бабочек руками в совок, и старается не думать о том, во что всё это могло бы превратиться, будь он ещё чуточку менее осторожен в своих чувствах. Наверное, в совок пришлось бы сметать себя самого. — Я не буду тебя отвлекать.       Он забирается под одеяло, переборов желание спрятаться там целиком, прикрывает глаза и вдыхает запах Юнги, идущий отовсюду, окутывающий его с головы до ног. У него, по крайней мере, есть хотя бы это, а это — уже больше, чем ничего. Хотелось бы ещё стук и шорох дождя по крыше. Может, дождь пойдет позже, небо весь день выглядело так, будто вот-вот хлынет ливень стеной, а на деле — не упало ни капельки…       Кажется, Чимин успевает задремать, раздумывая о прогнозе погоды, потому что в реальность его возвращает, словно выдернув из воды, движение под боком — Юнги откидывает одеяло, чтобы лечь рядом. Он бездумно пытается отодвинуться, чтобы освободить больше места — это глупо и это точно от обиды, потому что кровать большая, на ней поместятся ещё несколько Чиминов и столько же Юнги — но Юнги ловит его за плечо, аккуратно сжимая сильной рукой, удерживая от побега. Куда Чимину бежать-то? От себя не убежишь. Нужно было читать внимательнее предупредительные таблички и не соваться непрошенным гостем на частную территорию.       — Иди сюда, — Юнги притягивает его к себе, надвигается стеной мягкого тепла и запаха пряностей, и Чимин такой отвратительно безвольный от него, что хоть в морской узел завязывай — ни слова против не вякнет.       Юнги не собирается завязывать Чимина в узел, он делает с ним кое-что гораздо, гораздо хуже.       Он целует Чимина. В губы, всерьез, с языком, горячо и жадно, чтобы не осталось ни единого шанса притвориться, что это случайность, недоразумение и вообще ему приснилось. Юнги немного горчит от кофе и сигарет — он обычно курит на террасе, щелкая металлической зажигалкой-сердечком, и выдыхает дым к небу — превращая всю скопившуюся в Чимине концентрированную сладость в абсолютно реальные, слышимые, осязаемые стоны. Их можно почувствовать, приложив пальцы к горлу, что Юнги и делает, не отрываясь от его губ, словно настраивает музыкальный инструмент. Умело, нежно и трепетно. Так, как Чимину и хотелось.       — Оставайся, — повторяет Юнги, прикрывая глаза под его изучающими, ласковыми прикосновениями по волосам на затылке. Чимину кажется, что он плетет из жестковатой, гладкой пряжи ловца снов, чтобы отгонять от Юнги кошмары. — В любом из доступных смыслов — в этой постели, в этом доме, в моей жизни. Оставайся, Чимин.       Чимин, недолго думая, обнимает его, прижимая так крепко, как может, и ловит губами ломкий, сдавленный, восторженный выдох.       Тишина пыталась съесть их, растворить и утопить, похоронив на дне, но они — в комнате под крышей, по которой барабанит дождь — успели сделать это с ней первыми.