Buried alive

      Только холодные руки всё не касались взмокшего затылка.       Только кусачие губы всё не задевали оголённых запястий.       Следы от прежне мокрых укусов на руках огрубели, покрывшись неприятной коркой.       Бинты пропитались жирными пятнами и кое-где истерлись, свисая марлевыми лохмотьями.       Норману никогда не был по душе физический труд, особенно такой тяжёлый.       Если бы ситуация была иной, Харон с лёгкостью выкопал бы ему могилу. Большое количество рук, хорошая выносливость — то, чем Норман не обладал.       С каждым сантиметром ржавого полотна лопаты, погружающегося в сырую землю, вместе с ним уходило и ощущение смысла.       Тягость рыхло наполняла усталое тело, замедляя движения. Голени тонули в зарослях лесных трав, никак не сдвигаясь с места, будто захлопнутые в капканы. Во рту пересохло; слова перекатывались на языке сухим репейником.       Вдыхая запах влажного чернозёма и корней, ты когда-нибудь хотел быть ими объят?       В чем твоё горе?       Почему ты живёшь так, словно не умрëшь?       Ты столь желал поверить и в кресты, и в молитвы, просто чтобы знать, что после погребения ты сохранишь разум.       Твоя клаустрофобия не проснётся от тесноты досок гроба. В груди не зашевелится терновник, когда насекомые начнут заполнять твои раны.       Руки рассекает изнеможение, и Норман втыкает лопату в почву, придерживаясь за черенок. Туман плотной паутиной оседает на ветках, подобным раскидистым лосиным рогам. Стылый воздух, наполненный ломкими листьями и прохладой озера, будто оголяет лёгкие. Утренний, дорассветный лес приветствует лишь падаль и разложение.       Неощутимый виатикум напитывает нëбо и десна медным вкусом, пробирая судорогой до самого желудка.       Подошва и развязанные шнурки утопают, пачкаются в грязи, утягивающей каждый шаг в себя. Связки трескаются от ржавчины, вынуждая Нормана единожды упасть, уткнуться ладонями в землю, дабы та залегла меж пальцев, под ногтями.       Норман обходит яму. На вид как кроличья нора из Алисы в Стране чудес.       Ты всё равно туда падешь.       Мозг словно погружён в грязный, озёрный лёд, вынуждающий мысли неметь и отмирать. Ты никогда не будешь моложе, чем сейчас. Холодный пот липнет к воротнику, проступая вдоль шейных позвонков. В груди разрастается скверна, неторопливо загнивающая иссушенными пластами некротической ткани. Будто дыхание идёт сквозь дыры в лёгких, ведь забывается сокращать мышцы, вдыхать.       Твоя воля к жизни подавно рухнула на два метра под землю. Тебя держит крестовина, никак не позвоночник. Сердце колет проволокой. Кости переламываются тревогой. Под ногами давятся ягоды, кишащие червями. Чего же ты безмолвствуешь? Говорю же: ты падешь в грязь, расплатившись одной монетой. Позволишь ли мне распробовать её на твоём языке?       Вера не упокоит тебя, только †с†м†е†р†т†ь†       Хвоя осыпается на твою голову, но рано или поздно ты окажешься под её корнями. Т̶ы̶ н̶и̶ч̶е̶г̶о̶ н̶е̶ б̶у̶д̶е̶ш̶ь̶ ч̶у̶в̶с̶т̶в̶о̶       Чай в жестяной кружке не согреет тебя, пока ты будешь резаться о края консерв. Д̶у̶м̶а̶й̶ о̶б̶ э̶т̶о̶м̶, к̶а̶к̶ о̶ с̶н̶е̶, п̶р̶о̶с̶т̶о̶ т̶       Холодный летний ветер не будет чертыхаться меж кустарников, покрывая твою кожу мурашками. Э̶т̶о̶ е̶с̶т̶е̶с̶т̶в̶е̶н̶н̶ы̶й̶ э̶т̶а̶п̶ ж̶и̶з̶н̶е̶н̶       Не будут звучать церковные колокола, не придется менять простыни, расчесывать комариные укусы, рассасывать сухари, чтобы не тошнило в отцовской машине. В̶с̶е̶ м̶ы̶ н̶е̶ в̶е̶ч̶н̶ы̶, э̶т̶о̶ н̶е̶и̶з̶б̶е̶ Ты не очнёшься боле, ты будешь разлагаться на куски окоченевшей плоти.       Бледные руки безвольно обвили торс. Клейкий взгляд нескольких мёртвых глаз мазутом прильнул к коже.       Ты поэтому так боишься смерти?        — Нет, не поэтому,— мертвенно, отчужденно, чувствуя ползущих по лопаткам пауков. Мышцы рук на лопате словно затвердели, не позволяя ослабнуть и бросить инструмент.       Чёрные мягкие кудри прикоснулись к спине.       Ты всего лишь хочешь быть погребён живым.