Я хочу о тебе заботиться

      — Андрюх, давай, давай, уже пришли, уже в номере… Что, совсем ноги не идут? А ну-ка, давай тогда сюда…       Горшок легко подхватывает Князя на руки — худого, встрёпанного, с затуманенным взглядом. Пройдёт несколько лет, и таскать Андрея на руках у него уже не получится, — но пока они ещё не прошли.       Угораздило же. Князь так редко соглашается вмазаться вместе с ним, он обрадовался…       И, разумеется, именно в этот раз попалось какое-то говённое ширево. И… и, кажется, он Андрея чутка передознул. Не рассчитал. Не подумал, что тот непривыкший.       В итоге на сегодняшнем концерте Князь не столько пел, сколько бродил у него за спиной как ёжик в тумане, который вот-вот начнёт звать своего медвежонка. Не замечая, что этот медвежонок орёт, блядь, в микрофон в полушаге от него.       Пару раз даже пополам сгибался — хорошо, что не блеванул…       И хорошо, что, как случается почти всегда, когда одному из них плошает на сцене, второго хватает на то, чтобы оттянуть внимание зала на себя.       И теперь Андрей норовит отрубиться прямо у него в объятиях — вон как голова запрокидывается, — а его же хочется…       Сука, как же его хочется.       — Андрюх, Андрюх, рано засыпать, ага? — Горшок роняет Князя на кровать, и тот, глядя на него полуоткрытыми глазами, что-то неразборчиво мычит. — Ты же… ну, я же сегодня буду допущен, ну?       У него вырывается смешок, и Андрей тоже пытается не то улыбнуться, не то рассмеяться. Едва возится на кровати, но всё же помогает стащить с себя футболку, — и Горшок, мельком бросив взгляд на след от укола на внутреннем сгибе его локтя, не удерживается, ловит руку и прижимается к этому месту губами.       — Слышь, я ж тебя всё равно сегодня трахну… — выдыхает он Князю в губы, навалившись на него всем телом и стягивая футболку уже с себя. — Даже если нафиг отрубишься, прямо в процессе… ты уж прости, Андрюха… Гад я, да? Не, не гад, ты же хочешь, я знаю, пока отъезжать не начал, точно хотел…       Князь моргает светлыми ресницами, и Горшок жадно прижимается губами к его приоткрытому рту.       Андрей принимает поцелуй, пробует отвечать, привычно лизнув по голым дёснам там, где не хватает зубов. Как же трудно продраться сквозь загашенность эмоций и совершенную невозможность на чём-либо сосредоточиться! Едва в голове возникают какие-то мысли — проступают из белёсого тумана неясными и далёкими силуэтами, — как сразу проваливаются обратно в пустоту. Словно тараканы, спешно разбегающиеся, стоит включить в тёмной кухне свет. Только эти тараканы бегут в туман и сами, кажется, привидения. Призраки убиенных тараканов.       Князь хихикает. Хочет обнять Горшка за шею, но промахивается — рука соскальзывает по плечу и падает на постель.       — Бля… Миха, где ты раздобыл… такое говно-о-о?       Слова выговаривать, оказывается, тоже трудно, они убегают вслед за полупрозрачными мыслями. Горшок стаскивает с него штаны и, кажется, свои тоже, снова ложится сверху, подминая под себя, жарко зарывшись в шею. Андрей издаёт невнятный, но вполне согласный звук. Чувствует, как у Михи стоит. У него самого, похоже, тоже, но это ощущается как-то отдельно от головы, от сознания, уж сколько его в той голове осталось. И адски вырубает в сон.       Получается сосредоточиться на лице Михи, на карих глазах, смотрящих ласково, с некоторым беспокойством и с ещё большим желанием. На разбитой переносице подсохла кровяная корочка, и Андрей осторожно трогает её пальцем. Миха хочет поморщиться, но улыбается. Князь ведёт пальцем вверх, к середине лба, к ещё не существующей морщинке. Тянется, накрывает подживающую ссадину губами. Чувствует солоноватость от пота, а может, чутка и от крови.       — Мишка-а-а… — протягивает Андрей, и больше его ни на что не хватает.       — Твой Мишка, да? Ведь твой же… — Горшок перехватывает руку Князя за пока ещё тонкое запястье, вбирает в рот тот палец, что только что гладил его по лицу — от удолбанной ласки Андрея что-то сладко и тягуче сжимается в груди, — лижет его, неловко прикусывает подушечку имеющимися в наличии зубами. — Бля… да говно пиздец… тому барыге, что мне его загнал… самому бы это говно… по вене прогнать… — он прерывается на то, чтобы покрывать быстрыми, горячими, мажущими поцелуями лицо Князя, смеётся, ерошит ему волосы. — А я и на себе не проверил… а ты непривыкший… ну ничё, Андрюх, прорвёмся… зато дешевле, чем у других, хули!.. — Князь снова отвечает неразборчивым мычанием, мотает белобрысой головой по подушке — может, пытался возразить, но Горшку кажется, что, наоборот, соглашается. — И забирает же, да, Андрюха? Просто… просто дозу лучше рассчитаем… бля, хочу тебя пиздец, где тут у нас вазелин был…       Он приподнимается, шарит руками по постели, по прикроватной тумбочке — своротив на пол всё, что на ней было. Найдя наконец заветный тюбик вазелина, собирается снова накрыть собой Князя, вдавить в постель перед тем, как…       …и обнаруживает, что тот лежит, раскинувшись, со всё ещё полуоткрытыми, но явно ничего не видящими глазами.       Ну прекрасно. Стояк на месте, а сам отъехал.       — Э… Андрюх, я здесь, слышь? — приходится хлопнуть Князя по щеке — забыв, что уже выдавил на пальцы этой руки вазелин. Горшок вполголоса матерится, пытается стереть жирное липкое пятно — получается не очень, но, по крайней мере, Андрей смотрит на него почти осмысленно и хихикает. — Во… слышь, я тебя тут перемазал чутка… и когда вмазал, передознул, и тут перемазал… да похуй, а?.. Сейчас… сейчас где надо мазну…       Снова выдавить вазелин на пальцы. Подсунуть их под Князя, подхватить одну его ногу под колено — вот, ты у меня даже приподнялся, молодец, Андрюха, можешь ведь…       Кажется, он говорит это вслух. Или не говорит, а бормочет — почти так же неразборчиво, как Андрей.       И наконец неуклюже пропихивает сразу два смазанных пальца внутрь, жадно прислушиваясь к гортанному хриплому стону и всматриваясь в лицо Князя.       Так, не вздумай мне тут раньше времени отъезжать, блядь…       Проникновение не помогает мыслям собраться, но всё же горячей волне от него удаётся прорваться сквозь плотный туман, расплескаться огненными лужицами то здесь, то там. Их то заволакивает белёсой дымкой, то вновь открывает. Миха двигает в нём пальцами, нетерпеливо потрахивает, и Князь отзывается протяжными удолбанными стонами, ёрзает на постели. Но в сон всё равно клонит, только эти лужицы-вспышки не дают отрубиться по новой.       — Ты всегда-а-а… падок на скидки!.. — ворчливо провозглашает Андрей, дёрнув ногой. Горшок удерживает его на месте за коленку и, кажется, добавляет третий палец. Склоняется, прихватывает губами сосок, слегка оттягивает. Лужицы радостно подпрыгивают в тумане, а мысли-тараканы совсем спрятались. — Миха, Миха, Мишка-а-а… — поёт Князь, ерошит голову Михи, пытаясь притянуть к себе повыше и поймать поцелуй. Наконец Горшок закрывает его рот своим, и Андрей довольно мычит. — Горшочек мой…       — Твой, твой, чей же ещё? — Горшок ласково смеётся, но Князь тут же снова лезет целоваться, лижет дёсны, просовывает язык чуть не до горла, и смешок тонет в довольном мычании. — Ну падок… ну мы ж… ну не олигархи какие, ну? И правда дёшево досталось… ты вот только отъезжаешь… но это я виноват, дозу не рассчитал… но ничего, слышь, Андрюх, я лучше буду рассчитывать…       Князь, кажется, уже не слушает. Несмотря на то, что Горшок продолжает разминать его пальцами — чёрт, грубовато выходит, надо бы понежнее, но похуй, слишком невтерпёж, да и Андрей сейчас не особо чувствует, — несмотря на то, что его член всё так же стоит, подтекает предэякулятом и мажет Михе по животу, светловолосая голова снова запрокидывается, руки раскидываются по постели, а взгляд начинает стекленеть.       Ну ёпта…       — Андрюх, Андрюх, я здесь… — Горшок нажимает пальцами сильнее, ощутимо прихватывает Князя губами за подбородок, и тот моргает, снова ловит взгляд. — Вот, вот так, хороший… родной, любимый, сладкий… ты ж когда вмазанный, вообще пиздец сладкий…       Язык заплетаются, слова начинают литься помимо воли. А, пофиг, завтра Андрей, может, и не вспомнит.       — Ну передознул малость… ты даже на сцене почти не пел… но ничего, я же справился, да? Мы же всегда друг друга страхуем? Хороший… вот так, вот так, смотри… пиздец тебя охота… сейчас я…       Он резче, чем собирался, вытаскивает из Князя пальцы; тот дёргается и недовольно мычит. Сейчас, Андрюха, сейчас…       Прежде, чем подхватить Князя под колени, Горшок не удерживается, проводит ладонями по его животу и груди снизу вверх, трёт большими пальцами соски. Снова ведёт руками вниз и хмурится — что-то Андрей какой-то совсем похудевший…       Когда они в последний раз ели, блядь? Вспоминается только, как Князь ему отсосал, потом удолбанно поржал, что уже наелся, Горшок пошутил, что теперь осталось только запить пивом… получается, из еды только пиво и было…       Так. Наутро, как прокумарятся, первым делом накормить Князя. Да и себя заодно. Всегда вместе, да, Андрюха?       — Сейчас… — повторяет он, легко закидывает ноги Князя себе на плечи, ёрзает, притираясь, и наконец толкается в тесный пульсирующий жар. Блядь, как же охуенно хорошо…       Андрюха, ты там снова не отъезжаешь?..       Андрей стонет в голос, раскрыв рот, запрокинув растрёпанную голову к потолку. Лужицы извергают то ли фонтаны, то ли водопады пламени, и кажется, даже потрескивают, как от статического электричества. Миха входит в него до упора, замирает, давая привыкнуть, но вскоре, не сдержавшись, начинает двигаться глубокими толчками. Князь податливо принимает их, ёрзая по смятой простыне вверх-вниз, то глядя в лицо Горшка вполне осмысленно, то рассматривая что-то своё над его головой. Потом прикрывает глаза, вытягивает ноги на плечах Михи, пытается соединить лодыжки.       — Мишка-а-а… Мурашки от тебя… Хорошо… — он облизывает губы, мотает головой. — Как на качелях… Больших качелях… То к небу… то падаешь… падаешь к небу… — язык заплетается, и Андрей хмурится, словно хотел объяснить что-то, но забыл.       — Падаешь к небу… Давай вместе падать, да?.. Падать к небу… в небо… — Князь моргает, мотает головой по подушке — это означает кивок, — и Горшок толкается в него ещё, ещё, чуть покачивает бёдрами, растрахивая сильнее, гладит ноги у себя на плечах. Андрею там не больно?.. Поди пойми сейчас, ведь не ответит…       Ладно. Стояк вон никуда не делся, касается живота — горячий, тяжёлый, влажный. Отсосать ему потом, может?..       Горшок на секунду прислушивается к себе: нет ли опасности рвотного позыва. Вроде нет — значит, можно отсосать. Если, конечно, Андрей раньше времени совсем не отъедет.       Блядь. Сдержать бы ритм — хоть немного. Но слишком тесно, слишком горячо, слишком хорошо, слишком сладко смотреть в запрокинутое, с блуждающим взглядом лицо Князя и слушать его стоны…       Нихуя тут не получится сдержаться. Ладно, Андрюх, ты потерпи, завтра, если надо будет, сам тебя кремом каким натру… Детским. Точно, детским. От трещин… и всего такого.       Мысль о детском креме заставляет заржать. Князь, кажется, хочет тоже ответить смехом, но тут же отвлекается — опять смотрит на потолок и…       …опять начинает отъезжать.       — Андрюх, Андрюх, я здесь, слышишь? — выпустив одну ногу Князя — та тут же падает с плеча на кровать, — Горшок легонько хлопает его по измазанной вазелином щеке, снова матерится, вытирает на этот раз тщательнее. — Сейчас я… чтоб прочуял… не отъезжай, ну, успеешь ещё…       Особенно резкий толчок заставляет Андрея глухо вскрикнуть, хлопнуть глазами и на секунду сфокусировать взгляд. Миха тут же склоняется к нему, целует, словно извиняясь, в губы, гладит по колену.       — Андрюх, ты прости… ширево — говно, да… но — зато ведь недорого?.. А завтра… вот с самого утра накормлю тебя…       Князь хихикает. Широко — будто собирается проглотить микрофон — разевает рот, и из уголка стекает тоненькая прозрачная струйка слюны. Ну бляха…       — Не тем накормлю… не, и тем тоже, но потом… просто — пожрём, понял? Нормально пожрём…       Горшок сцеловывает слюну с губ Князя, снова толкается в желанную горячую тесноту — так, что Андрей проезжается по постели, — и пытается вспомнить, когда же они всё-таки в последний раз жрали. Главное — когда жрал Князь?       Чёрт. Перед концертом он ведь тоже отъехал. Ненадолго. Горшок думал — от ширки… сперва испугался, но потом, поняв, что всё в порядке, поржал…       А может, не от ширки? Может, он, блядь, в голодный обморок хлопнулся?       С утра. Не забыть. Накормить.       Кажется, он проговаривает эти слова вслух — придерживая ноги Андрея на плечах и вонзаясь в его тело.       При словах о еде желудок Князя, до этого явно впавший в спячку на несколько дней, наконец подаёт признаки жизни — тянет чем-то подозрительно похожим на голод. И воображение под продолжающийся фейерверк от крепких толчков Горшка подкидывает образ манящей ароматными клубами пара тарелки, полной жареной картошки. К ней тут же спешит внушительный треугольник пиццы, румянится помидорными кружочками и узорами кетчупа, дразнит подтаявшим сыром, под которым притаились грибы. И кажется, у треугольника есть подружка — такой же славный и хрустящий ломтик пиццы с чёлочкой из петрушки.       Андрей шумно сглатывает — даже шумнее, чем стонет. Желудок издаёт настойчивое «урр».       — Картохи хочу… жареной… — выдыхает он сквозь стон. — И пиццы… с чёлочкой… И чтоб сыр растекался… И молока холодного, большо-о-ой стакан… — перед мысленным взором стакан молока выплывает как гордый, наполненный лунным светом Летучий голландец, сияя белизной и покачиваясь на волнах. — Кажется, я голодный, Мишка… — голос Князя звучит удивлённо и немного растерянно.       — Ага… пиздец голодный, похоже… — Горшок радостно, удолбанно и тоже слегка растерянно смеётся. Андрей смотрит почти осмысленно, не пытается отъехать, это круто — но блядь, как же хочется треснуть себя по дурной голове, как он не заметил, что Князя давно пора кормить?! А ведь обещал же заботиться, прямым текстом обещал… говорил — Андрюх, ну ты не ссы, я к ширке привычнее, если тебя сильнее разберёт, я присмотрю…       Присмотрел, ага. Андрей свалился в обморок от голода, а он — сперва, правда, пиздец пересрал, но убедившись, что дышит, решил, что просто ненадолго отъехал от ширева. Ещё и ржал при всех: ребята, у меня тут друг умер…       Блядь. Блядь же.       К счастью, от злости на себя стояк не падает — хотя приводит эта злость к тому, что он начинает толкаться в Князя сильнее, чем следовало бы. Не щадя… опять не щадя.       — Андрюх, прости… ты… ты ничего?.. — Андрей стонет в ответ, но, во всяком случае, от боли не морщится — и взгляд у него снова плывёт. Хотя, может, просто плохо чувствует… Так, не только накормить — кремом завтра намазать не забыть. Всё как обещал.       — Накормлю, всем, чем хочешь, накормлю… — он тянется обхватить ладонями лицо Князя, наклониться, поцеловать — и одна нога Андрея съезжает с плеча, падает на кровать. — Молоко холодное… а чё, я бы тоже холодного молока попил… вместе попьём, да, Андрюха?.. Всё вместе…       Крепко поцеловать в губы. Снова подхватить обе ноги. Бля, растрахал я тебя сегодня, как…       Но слишком ведёт, слишком несёт на волнах страсти и кайфа. Сдержаться не получается ни хрена.       — А потом… — голос срывается, переходит на хриплый шёпот, — снова вместе вмажемся, да? Да?.. Вместе…       Князь едва заметно хмурится. Хочет, кажется, что-то возразить.       Но — не возражает. Снова мотает головой, что у него означает согласие.       Поднимает руки, чтобы сомкнуть их у Горшка на шее, и тот, повернув голову, успевает лизнуть след от укола на внутреннем сгибе локтя.       — Не хочу… не хочу я вмазываться… — Князю наконец удаётся сказать то, что он действительно думает. Голова как сломанный компас. На всё только мотается из стороны в сторону, ни разу не показав правильного направления. — Я есть хочу! — ура, протест услышан! Горшок глядит на него, нахмурившись, но тут же наваливается всем весом, вжимает в недовольно скрипнувшую постель — та, оказывается, тоже против ширки вместо еды. — А вмазанный… я и так… И ты… так… — Андрей улыбается тому, что сумел констатировать ещё один неоспоримый факт. И почти жалобно стонет, потому что Миха начинает совсем уж втрахивать его в кровать. — Мишка-а-а… Ты меня насквозь… протрахаешь… дырка будет, бля… Лишняя!       — Лишняя?.. Бля, точно… — Горшок громко хохочет, тут же спохватывается — сквозь страсть и удолбанность, кайф от Князя и от ширки снова пробиваются волнение за Андрея и злость на себя. Правда… бля, правда же протрахает. — Андрюх, ты прости… прости, да?.. Я… я осторожнее… — он пытается замедлить темп, гладит Князя по ноге, целует в колено. Мягко — вот, получилось же сдержаться! — качает бёдрами по кругу, вырывая у Андрея новый стон. Вот, доволен, тебе же хорошо, Андрюха, тебе нравится, я знаю…       Вот только чего ты опять — вечно — такой упрямый? Вмазываться он не хочет… хотя… хотя правда же — и так вмазанный… оба вмазанные…       Мысли путаются. То ли разозлиться на Князя за упрямство, то ли он прав… Нет, прав, точно. Что бы там ни было дальше, пожрать с утра — перво-наперво.       Хотя бы накормить Андрея. Самому — не хочется… хотя, наверное, тоже надо… да, даже если не хочется — всё равно надо. За компанию, вот.       А потом — за компанию — можно будет уговорить Князя и на новую совместную вмазку… Или нет. Может, они оба не станут?.. Ну, они же не нарки. Оба. Да.       — Накормлю… накормлю, слышишь?.. — он зачёсывает Князю волосы со лба и тут же вполголоса матерится — опять нога падает с плеча, опять получается слишком глубокий и резкий толчок, и Андрей со стоном проезжается по простыне. Бля, точно лишняя дырка будет… — Андрюха… Андрюха, ты прости… я… я кремом тебя потом каким намажу… я не спецом… дырку протрахиваю… — Князь недовольно хмурится, стонет и мотает головой, но членораздельно возразить у него не получается, — я до отвала накормлю… ты прости, что забыл… дурак, ну… вместе поедим… всё — вместе…       — Миха…       — А?.. Чё?.. Чё — Миха?       — Миха, я… я сейчас блевать буду…       Желудок устроил акцию протеста. Внезапную. Маленькую революцию. Впрочем, этого стоило ожидать, в нём маковой росинки не было с… каких пор? Уже не вспомнить. Память Андрея выуживает несколько пирожков, встреченных желудком в стародавние времена — пару с капустой, пару с яйцом и луком. Пирожки предпочитали ходить парами. С тех пор желудок не встречал никого симпатичного для себя. Зато ширки было много, очень много. Желудок заснул, впал в почти летаргию, но потом вспомнил о собственных правах и решил изгнать самозванку из своих владений. Князь едва успевает крутануться на бок, свесив с кровати голову, как вот оно — знамя протеста! Несколько коротких спазмов — и на пол стекают тощие водянистые струйки.       — Бля… Вот сука…       — Бля… — эхом откликается Горшок. Ему одновременно и смешно, и снова ощущается смутная вина — передознул, не накормил, — и в то же время невольно вспыхивает лёгкое раздражение оттого, что приходится выскользнуть из горячего, растраханного, такого желанного тела. Стояк-то никуда не делся…       Из трёх чувств побеждает всё-таки вина — и желание позаботиться. Хорошо хоть Князь голову повернуть успел, а то закашлялся бы сейчас пиздец… Насмерть не захлебнулся бы, конечно, но всё равно.       — Андрюх… Андрюх, ещё будешь?.. Нет?.. Всё, да?.. — Князь рвано мотает растрёпанной головой, пытается утереть рот тыльной стороной ладони, но Горшок не даёт ему этого сделать — поворачивает обратно к себе, обхватив лицо ладонями, и глубоко целует, наплевав на едкий привкус жёлчи. Похуй. Это же всё равно Андрюхино. А значит — родное. Хоть бы и прямо на него блеванул, всё равно похуй.       — Сейчас я тебе… водички попить… — Горшок неловко соскальзывает с кровати, окидывает не совсем сфокусированным взглядом комнату — есть у них вода?.. В ванной, за водой надо в ванную… На глаза попадается очередная банка пива, он хватает её, открывает, первым делает большой глоток и подносит банку к губам приподнявшегося на локте Андрея, второй рукой поддерживая ему голову. — Давай… давай пива… оно и вместо еды, пока что… хуй с ней, с водой, она это… некипячёная…       Андрей фыркает, но послушно пьёт. А может, не надо бы ему — пива вместо воды?.. Не ел нихуя, одно пиво и ширево, вот и вывернуло…       — Полегче?.. А?..       Снова рваный кивок. Значит, полегче. Значит, пиво вместо воды — нормально.       — Я тебя с утра накормлю, вот как обещал, до отвала накормлю… — Горшок с нажимом проводит ладонью по спине Князя, растирает вдоль позвоночника, между лопатками. — Ты как?.. Всё, не блюёшь больше?.. Андрюха, а давай…       Смутно мелькает: его бы в покое оставить. Укрыть одеялом, дать отоспаться… или накормить — прямо сейчас…       Нет, прямо сейчас — лучше не кормить. Лучше всё-таки с утра, с самого утра. А то сейчас — как бы снова не вывернуло. Еду ведь жалко — если ей вывернет.       — Андрюх, давай я тебя на бочок… и дотрахаю, а?.. — потребности тела и растекающийся по собственным венам яд упрямо перекрывают здравую мысль о том, чтобы прямо сейчас укутать Андрея в одеяло и дать уснуть. — Сможешь?.. Мне… мне пиздец надо… тебя надо, в тебя надо, не просто подрочить… я ж тебя всё время как не знаю что хочу, а сейчас вообще…       Язык заплетается. Горшок прижимается сухими губами к мокрому от пота плечу Князя, обнимает его поперёк груди со спины и невольно трётся так и не опавшим членом о бедро.       Как же тебя хочется, Андрюха…       — М-м-м, давай… — не очень внятно бормочет Андрей, ёрзает на кровати, послушно подгибает ноги, чтобы Михе было удобнее. Сложно сказать, так ли хочется дотрахаться ему самому. В голове по-прежнему муть — она только слегка меняет формы, как облако, пойманное в ограниченное пространство, в стеклянный куб-ловушку, и пытается приспособиться к углам, не слишком отлежав свои белые бока. Желудок фыркает от того, что в него снова залили пиво. Глаза слипаются. Возбуждение есть, но его активно пинают облако и желудок.       Когда Миха снова толкается в него, сразу на всю длину, Князь икает, но не противится, склоняет лохматую голову на гостиничную подушку, неразборчиво стонет. Мишка позади него горячий, пиздец горячий, кажется, спину обожжёт, пока прижимается особенно тесно. Целует беззащитный загривок, чуть царапает обломанными зубами, полизывает. Входит каждый раз до упора. Андрей невольно ёрзает ногами, утыкается ему в коленку. Пытается ухватиться рукой за Михино бедро, потому что комната снова опасно качается.       — Мих, ты… не качай шибко… а то всё качается… слышь?..       — Качается… ага, качается… может, мы в лодке плывём?.. А, Андрюха? Ничего, не зачерпнём… я не сильно… я так… только чтоб хорошо было… мне… и тебе, тебе тоже…       Миха не сильно осознаёт срывающиеся с собственных губ слова, но, кажется, они правильные, те, что надо. Им же обоим должно стать хорошо? И будет, обязательно будет… Андрей такой сладкий, горячий, мокрый от пота, и сейчас, на боку, снова кажется более тесным, хоть вроде бы сегодня уже и растрахался… подставляется, принимает… хороший мой, хороший…       — Хороший… — шепчет Горшок вслух, слизывает капли пота с загривка Князя, ерошит носом его волосы, целует шею. Гладит по груди, трёт большим пальцем сосок, вырывая короткий стон. Вот, Андрюха, всё ты у меня чувствуешь, не отъезжаешь, всё хорошо…       Сейчас я тебе одну ногу приподниму, чтобы глубже войти. Вот так, да… Не блюёшь? Не отъезжаешь? Надо бы проверить…       Горшок накрывает ладонью приоткрытый рот Князя, скользит пальцами по губам. Проталкивает их внутрь от силы на фалангу, гладит кончик языка.       — Андрюх… ты глубоко не вбирай… я просто… чтоб сразу понять… если снова сблюёшь… ты, если что, давай прямо мне на пальцы, ничего… хороший… хороший мой…       Он бормочет ещё что-то — ласковое, любящее, неразборчивое.       Толкается в тесный жар тела Андрея, ласкается о его плечо щекой — и смутно надеется, что сегодня удастся спустить побыстрее.       Андрюха и так ведь уже намучился, ну… его бы в одеяло… а утром накормить…       Но сначала мы с тобой попробуем кончить, да, Андрюх?..       — Ага… — полуневнятно соглашается Андрей, коротко кивнув, почти бездумно щекотит пальцы Михи кончиком языка. Организм не сказать, что ликует. В рот снова сунули то, что не съесть. Не откусить же вот эти Михины пальцы, что то поймают краешек языка, то толкнутся в тёплую влажную оборотную поверхность щеки. Желудок думает, что это, конечно, очень жаль. Может, это научило бы Миху кормить Андрея вовремя. Но ему ж ещё перебирать струны, пусть на сцене это и делают другие… Князь вскрикивает от особенно сильного толчка, обнаруживает, что Миха уже успешно страхал его на самый край кровати, и едва не давится пальцами, съехав по инерции вперёд.       — Не опрокинь… Не опрокинь, бля, нашу лодку!.. — возмущается он. — Мы ж… мы ж утопнем…       — Лодку… утопнем… а, бля, да!.. — Миха понимает, хоть и не сразу, слова Андрея кажутся как нельзя более логичными — ведь правда утопнут же, перевернутся и утопнут, а им нельзя… Они ещё — что там Князь обещал, когда на него накатывало? — ещё стадионы собирать будут, ещё кучу альбомов запишут… ещё есть ради чего жить…       Да и просто — ради друг друга. На самом деле, сейчас, под кайфом, жить очень даже хочется. Всё ведь ништяк, да, Андрюха? Мне только надо тебя накормить. Но я накормлю, обязательно накормлю, утром…       А сейчас нам надо кончить. Обоим. Но мы сейчас, мы скоро… мы — вместе…       Горшок дёргает Князя на себя, обняв одной рукой поперёк груди, оттаскивая от края кровати… от опасного края. От рывка получается войти глубже, они оба стонут, Миха снова гладит пальцами язык Андрея, просовывает ему одну руку между ног, нащупывает член — твёрдый и подтекающий смазкой, несмотря ни на что. Ёрзают, притираясь друг к другу, — снова синхронно, и снова это вырывает обоюдный стон, потому что пульсирующие мышцы Князя сильнее сжимаются вокруг члена Горшка.       — Андрюх… мы скоро… скоро, да?.. — Князь мотает головой по подушке, слегка прикусывает пальцы у себя во рту — да, дескать, скоро. — Подрочить тебе… подрочить, да?.. Давай… давай помогу… а утром накормлю… накормлю, слышь, обязательно…       Миха плотнее обхватывает ладонью член Андрея и начинает ласкать его, пытаясь попадать в такт своим движениям — давно уже беспорядочным и хаотичным.       — Помоги… — Князь захлёбывается стоном и одновременно возмущённым урчанием желудка — как им удалось совпасть?.. Пытается толкнуться в Михину ладонь, снова съезжает на самый край кровати. — А если… если не накормишь… укушу тебя… — уверенно бормочет Андрей и словно в доказательство, что обещание серьёзно, сжимает зубы на пальцах Михи. Кажется, ощутимо, потому что Миха ойкает и удивлённо ворчит. Но совсем не зло. Тем более, что свой укус Князь не повторяет, а только мычит от очередного крепкого толчка. И чувствует, как рука Михи всё ближе подводит его к тому, что удовольствие затмит голод.       — М-м… не надо кусать… разве что чутка… мне ещё на гитаре… играть… сейчас, Андрюха, сейчас… Андрюшенька…       Наслаждение наконец достигает края, переливается через него, Горшок издаёт полустон-полурычание, вжимается лицом в мокрый от пота загривок Князя и в несколько толчков выплёскивается в его тело. Сегодня получилось кончить почти сразу, это хорошо, с Андрюхой всегда хорошо…       На пальцы тоже течёт горячая сперма, Андрей стонет вслед за ним и снова несильно прихватывает зубами пальцы. Словно напоминая: ты обещал накормить.       Да помню я, Андрюха, помню. Я утром забыл — сам дурак, не спорю, — а сейчас помню.       — Андрюх… слышь, Андрюх…       Горшок разворачивает Князя лицом к себе. Быстро целует в губы, убирает со лба волосы и шепчет, почти прижавшись лбом ко лбу:       — Я тебя завтра обещал накормить… с утра… да?.. А хочешь… хочешь сейчас?..       Под кайфом обычно жрать нифига не хочется. Но если не жрал достаточно давно, да ещё только что сблевал, да и блевать было нечем…       Бывает, что наоборот внезапно накатит — сожрал бы слона. Миха знает.       И, кажется, у Андрея сейчас так же.       — Хочу, — каким-то образом Князь умудряется пробормотать это одновременно сердито и благодарно. — Хочу. Сейчас.       — Тогда я… я быстро, да?.. Ты подожди, тут подожди… дай я в одеяло тебя…       Миха приподнимается на скрипнувшей кровати на колени, заботливо пеленает Андрея в одеяло, делая из него что-то похожее на сосиску. Наверное, сосиску Князь тоже сейчас с удовольствием съест.       — Ты не отъезжай только, ага? Ты же голодный… я накормлю, я сейчас, ты подожди…       Сползти с кровати. Влезть в штаны, в ботинки. Чертыхнуться, потому что последние никак не хотят зашнуровываться.       — Ночь, — медленно ворочая языком, произносит Князь. — Мишка… ночь… уже… Еда… найдётся?..       — Найдётся, найдётся, слышь, я найду! Для тебя — всё найду, всё, что захочешь, слышь?       Об Андрее хочется заботиться. Кормить, кутать в одеяла, водить по утрам в душ. А он не заботится… или плохо заботится. Совсем плохо.       Плохой Миха. Совсем плохой.       Подавив мимолётное желание стукнуться дурной башкой о стену (которое всё равно не помогло бы ни ему, ни Князю), Горшок кое-как накидывает рубаху и вываливается из номера, на удивление не забыв запереть его снаружи на ключ. Нельзя оставлять Андрея с открытой дверью. Такого — нельзя… и вообще нельзя.       Скатиться по лестнице на первый этаж их дешёвой гостиницы. Так — вот перила; Миха, держись за перила. Если ты тут со ступенек навернёшься, Андрюхе от этого лучше не станет. Даже если не сломаешь себе ничего, а только синяков наставишь.       Дальше следует разговор с сурового вида возрастной тёткой за стойкой регистрации. Обещание денег — с утра, они обязательно заплатят, да-да, не заплатив, не съедут, деньги есть, они за концерт получили, они просто сейчас пьяные, да, именно пьяные, утром с деньгами разбираться будет легче. Они есть хотят. Да, он знает, что уже ночь на дворе. Ну хоть чего-нибудь, они перед выступлением поесть забыли, после выступления тоже, они заплатят, утром непременно заплатят…       — Ох ты ж горе, — в душе, судя по всему, тётка оказывается далеко не такой суровой, как с виду. — Вот так вот и перемрёте все… Ладно, жди. На диванчик вон сядь, диванчик видишь? Жди. Сейчас я. Ох горе…       Миха ждёт. Запрокидывает голову, разглядывает лепнину под потолком. Вспоминает, что Андрей хотел пиццу, но пиццу сейчас, ночью, хрен раздобудешь, пиццу он ему достанет утром, сейчас — хоть чего-то бы…       Кажется, он сказал тётке про картоху и молоко. И вроде бы, про сосиски. Ведь сказал же?       Время. Сколько прошло времени? Кажется, что совсем мало, но когда вмажешься, времени доверять нельзя, вообще нельзя…       Андрюха, я тебе обещал, что скоро вернусь. Я же скоро, да? Тётка тоже сказала, что она скоро…       Тётка возвращается с ещё одной тёткой. Они что-то рассказывают про «осталось от ужина» и «сами собрали»; Миха старается вникать и побольше благодарить. Тётки внушают ему ещё что-то про необходимость питаться вовремя, вручают набитый пакет и отправляют в номер.       В номер. К Андрею. Андрюха, я сейчас, сейчас…       Андрей, вопреки опасениям Михи, не отрубился. Сидит на кровати, натянув трусы и накинув на плечи одеяло. Курит, поставив перед собой на простыню гостиничную стеклянную пепельницу.       — Принёс хоть чего-то?       Голос звучит снова сердито, самую чуточку капризно — и с надеждой. Андрюха, ну ты что, мне не веришь? Я обещал — значит, принёс…       Миха садится рядом с Князем на кровати, и вдвоём они начинают разбирать пакет. Обнаруживают такую желанную картоху — правда, не жареную, как хотел Андрей, а сваренную в мундирах, — толстые кружки варёной колбасы и куски серого хлеба. И две картонные литровые коробки молока.       Глаза Князя загораются, и Горшок при виде этого счастливо смеётся.       — Андрюха, ну… я обещал, и я сделал, да? Вот ешь давай… и пей, ну…       — И ты, — неожиданно строго говорит Андрей и суёт ему в руки одну из картофелин. — Ты тоже.       Андрей коротко смотрит на Миху, убеждается, что картофелина у того в руке не будет отвергнута, и наконец сам принимается есть. Поначалу кажется, что всё это гастрольное роскошество надо непременно запихнуть в рот — сразу, как можно быстрее, пока оно не испарилось и топчущийся на некотором расстоянии голодный обморок не набросился на него. Нужно бросаться первым, на еду. Поэтому первый кружок варёной колбасы побеждён очень быстро — не успел и пикнуть, как провалился в желудок. Князь вгрызается в картофелину, и здесь организм заставляет притормозить — всё вкусно, но нельзя заглатывать такой большой кусок. Он коротко кашляет, икает и заставляет себя потщательнее размять картоху зубами. Блаженство, чёрт возьми. И ещё хочется. И запить всё это молоком. Кажется, ничего вкуснее он в жизни не ел. Во всяком случае, сейчас об этом не помнится.       — Вкусно, Миха… — радостно бубнит Андрей с набитым ртом. — Я пиздец голодный. Даже больше, чем думал… Ты всё-таки раздобыл…       На последних словах теплеют и голос, и взгляд. Он смотрит, как Миха уплетает свою порцию, протягивает руку и ерошит ему волосы.       — Мишка… Спасибо…       — Да… да не за что, ну… И пожалуйста, — выпаливает Миха, широко улыбается беззубым ртом и снова суёт в него, к целым задним зубам, надгрызенную картофелину. От похвалы Андрея и его ласки почему-то затопляет каким-то щенячьим счастьем — или это всё ещё последствия ширева?..       Нет. Однозначно нет. Ему просто радостно рядом с Андреем. И когда тому хорошо, а не плохо… как было недавно.       — Мне… мне о тебе заботиться нравится, понимаешь, да? — с набитым ртом проговаривает он, глядя в глаза Князя — всё ещё со слегка суженными зрачками, но уже прокумарившиеся. Может, помогло, что сблевал, а теперь поел?.. — Вот хочешь… вот хочешь, всегда так буду…       Ширево или не ширево, но Миха уверен: сейчас у него в голове — только его мысли. Правильные. Настоящие.       — Всегда, — повторяет Миха и приобнимает рукой, в которой всё ещё держит недоеденную картошку, Андрея за плечи. — Хочешь?.. Ну… всегда о тебе буду заботиться… только о тебе, только я… как сегодня…       Слова теряются окончательно, и Горшок только краснеет и шумно сопит, уткнувшись лицом в выемку между плечом и шеей Князя.       — Хочу, Мишка… — шепчет Андрей, тоже ощущая странное смущение, будто это признание в любви. Становится щекотно где-то в сердце, словно счастье, что-то сбывшееся взмахнуло крыльями там, в грудной клетке, встрепенулось и уселось снова, довольное, как распушившийся голубь, и урчит, совсем как он. — И я о тебе буду… всегда, тоже… — он коротко утыкается носом в Михину шею, трётся, целует тёплую, пахнущую высохшим потом кожу. — Давай, съешь ещё колбаски, ты ведь тоже голодный…       Князь разрывает колбасный круг на две не совсем равные части, и большую отдает Михе. Тот поднимает голову, втягивает губами розовый ломтик, напоминающий краюху луны, когда она уже перешла за половину, жуёт.       И Андрей, абсолютно счастливый, принимается поглощать и свою лунно-мясную дольку.