Колода карт

Азуса не очень помнил дорогу до машины, а в ней снова привалился к Оками, почти забираясь к нему на колени. Довольно беспомощно и жалко, но Азуса не хотел стараться и изображать что-то. Он странно поверил, и это не отпускало. Оками улыбнулся и только тихо сказал водителю: — Домой. Это решение было нестандартным, может быть, малообоснованным, но не неожиданным для самого Оками. Он точно знал, что отель, как и сортир, не подходят… Не подходят Азусе, что бы тот ни думал на этот счет. И только кивнул водителю, чтобы остаться вдвоем с Азусой на заднем сидении. Азуса льнул к нему, и Оками сгреб его в охапку, полностью пересаживая к себе на колени. Азуса и правда расслабился, оттого не возражал больше, и сердце Оками выстукивало теперь что-то восторженное. «Быстро, очень быстро…» — подумал Оками и мысль эта была вовсе не о езде, хотя Надзуми сегодня был в ударе. «Пусть…» — Оками не любил тормозить. Умел, но не видел никакой необходимости делать это рядом с Азусой. Если Оками хотел доверия, то стоило самому и подать пример? Желание давало о себе знать, но Оками нравилось даже вот так просто хотеть Азусу. А тот уткнулся в плечо и, пока Оками перебирал его волосы, задышал ровнее, явно засыпая. Они ехали минут тридцать. У Оками была квартира в городе, но он предпочитал дом. Тот располагался в пригороде, зато в отличном очень красивом месте, с видом на озеро с одной стороны и на лес — с другой. Со второго этажа, из импровизированной башни открывался великолепный вид на все четыре стороны — никому бы не удалось подойти незамеченным. — Надзуми, будь готов выезжать утром, в Гараж, — пояснил Оками, когда они остановились. Его водитель схватывал на лету — сразу собрался. Гараж — это было сильное заявление. Оками не хотел будить Азусу и, придвинувшись вместе с ним к краю, шепнул: — Немного приключений, — и уронил Азусу на сиденье, поднимаясь, а потом и поднимая его на руки. — Спи дальше, если хочешь, ты устал. А мы почти дома. Оками носом убрал прядь с лица Азусы и шагнул вперед, датчики движения, как по волшебству, зажгли на пути фонари, волосы Азусы зазолотились в их теплом свете. Поездка и короткий сон, с одной стороны, совсем разморили Азусу, а с другой — позволили отдохнуть, и он, упершись ладонью в грудь Оками, упрямо мотнул головой. — Поставь меня! Я не малыш! Азуса даже фыркнул гневно. Ему было очень хорошо и очень не хотелось высвобождаться и идти самому, но хотелось тоже. Он вовсе не собирался… Азуса не очень уже знал, что он там собирается или нет. Ему хотелось быть с Оками — это точно, но его забота, которая так манила, настолько же и пугала. Азуса не должен был поддаваться. — Не надо со мной так нежно! Я не такой, — воинственно объявил он, все же вырываясь. — Я понял, — Оками хмыкнул. Азуса был великолепен, а на его фарфорово-бледном лице нарисовался румянец. — Ты не нежный, не спорю. Нежный я. Оками поставил Азусу на землю, зато у него появилась возможность и он, вернувшись на пару шагов, вытянул из салона пиджак, что ребята успели принести в машину, и снова накинул Юе на плечи. — Ты, кажется, обронил… — Оками улыбнулся. — Пойдем-ка в дом, пока ты не замерз, жесткий Юя. Оками почти поймал Азусу за руку, но вдруг спросил: — Можно? — и протянул открытую ладонь, предлагая Азусе решать насколько это то, чего он хочет. Азуса посмотрел на руку, а потом в лицо Оками. В нормальном мире люди сначала держались за руки, а потом оказывались полуголыми на кожаном диване — в мире Азусы даже секс не был причиной брать кого-то за руку, но Оками Азуса руку протянул и сказал: — Тебе вроде все можно. Ты же король. В большом смысле этого слова. В своем районе, в своем доме, в своей постели. В школе тоже? — вдруг спросил Азуса, сам не зная зачем. Ему это было даже не очень интересно — он в общем-то выбирал Оками, а не склонялся перед его властью. И это само по себе пьянило, что ли? И не столь важно было, как именно Оками будет делать это с Азусой. Несмотря на все его прочие действия, теперь, когда они… не обнимались? Азуса ужаснулся мысли об объятиях настолько, что додумать ее не сумел. Ему никогда никого не хотелось обнимать, только маму. С Оками, казалось, все еще хуже — Азусе хотелось верить ему. Кехею Азуса не верил, просто знал, что может от него получить некоторые вещи, если будет выполнять его многочисленные требования. И это мало отличалось от отношений матери с клиентами. С Оками не так было все. И само желание Азусы к нему, и это вот доверие, которое стоило задушить, конечно. Оками пошел с Азусой рядом. Именно так — рядом. Азуса был умным и слушать его было интересно, хотя Оками сразу видел, где его ранение. — Знаешь про свободу, Юя? Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. И я, конечно, король, но это не значит, что я не замечаю людей вокруг. Пусть вижу не всех, но тех, кто мне нравится — да. Так что с тобой я могу не все. А только то, что ты… разрешишь, — Оками говорил просто и не дышал Азусе в шею. Он не издевался, а так точно и думал. Решив выбрать этого парня, Оками хотел, чтобы тот был равен. И счастлив. А для равности ему не хватало безопасности — вот ее Оками и собирался дать. Не как главный, а как счастливый обладатель… Оками легко мог распоряжаться чужими жизнями, особенно тех, кто ему не нравился. Но с теми, кого выбирал, Оками предпочитал так не делать. — Я и правда часто становился Королем, но как и Сендзаки предпочитал Туза. Это лучшая карта: хулигану разрешено нарушать правила. И не только правила школы, но любые правила. Туз имеет право вмазать даже Королю и уйти безнаказанным. Хулиган может даже круто учиться, потому что не идиот, а… Король — это тяжелая роль, она требует постоянно соответствовать правилам. Мне никогда такое не нравилось, хотя быть главным — да. Они почти подошли к дому и последние два фонаря зажглись над крыльцом. Азуса задумался над словами Оками, он знал, почему хотел карту Короля — так он мог защитить сам себя, он мало думал о соответствии, хотя делал некоторые вещи, которые должны были показывать его властность… Теперь Азуса понимал, что это-то и лишнее. Настоящая сила и власть не требуют демонстрации. В любой роли. Демонстрируют их из страха, и он делал так из страха, потому и попался. Но Оками говорил о другом, о том, что Кехей делал не с Азусой, но с другими. Внешний лоск, образ… Азуса огрызался там, где Кехей с достоинством ставил на место. Ему было у кого поучится. — Проблема не в роли, а в том, кто ее играет. Короли бывали разными, и если бы я справился так, как сейчас делает наш валет… Кто знает, может, они бы не мечтали меня свергнуть. Я был им как кость в горле из-за того, что моя мама не министр и даже не врач, а я стою над ними. И мне это нравилось. Что они меня не выносят, но должны слушать. И сейчас бы понравилось, — хмыкнул Азуса. Оками уже открыл дверь, и они прошли в просторный холл. Азуса осматривался недолго, потом разулся и взглянул вопросительно. — Проходи, можешь идти, куда хочешь, я покажу тебе дом. Ты… первый, кроме членов моей семьи, кто переступил этот порог. Кто, вообще, знает теперь адрес. Сохрани его в секрете, — Оками улыбнулся и тоже разулся. — Ты был тогда младше, и это имеет значение. Они тоже были младше. Но… Не нужно делать вид, что они хороши, а ты не справился, Юя. Конечно, ты хотел быть Королем. Ведь будь ты ниже, любой из тех, кто выше, вел бы себя с тобой неподобающе. Себе-то они все разрешают. И классно, если нынешний Валет не такой, но… что-то маловато таких, как он. А чтобы быть плохим парнем, нужно чтобы за спиной что-то было. Может, сила больше, чем у Короля, может, положение семьи, может, слава безумного… Что-то, что не позволит Королю заставить всех отмудохать бунтаря. И мне просто повезло — у меня было все из этого. Как есть сейчас у Сендзаки. За его спиной ведь стоит весь клан. И что бы он ни думал, так было, и пока я учился в университете. Наш отец человек тяжелый, но за сына своего он бы убил. Так что Сендзаки ничего, кроме нечестных драк не грозило и не грозит. А у тебя было не так. Ты делал то, что мог в имеющихся обстоятельствах, как делаешь сейчас и не сдаешься. И я восхищаюсь. Но теперь у тебя за спиной есть я. Оками увидел, как расширились глаза Азусы, шагнул к нему и провел по щеке: — Нет, это значит вовсе не то, о чем ты думаешь. Ты не будешь зависеть от меня в школе. Мой план освободить и Татсуми, и тебя от неприятных факторов давления и провести ротацию. А ты… принял мое приглашение зайти в гости. Но не потерял своего права, говорить «нет», Юя. Азуса вздохнул и чуть улыбнулся. — Сендзаки сказал, что прежде ты такого слова не слышал. Полагаю, он имел в виду не то, что ты поступал, как Кехей. Просто никто не отказывал. Следующая мысль оказалась гораздо более неприятной и грустной: — Я не смог отстоять себя и теперь завишу от Карино. Если он упадет, я окажусь еще ниже, чем сейчас. Иногда мне кажется, что даже бросить школу, уже не поможет. И я могу только… Азуса, вздохнув, не стал договаривать, что быть с Кехеем уже кажется ему почти выходом. Оками не мог ведь всерьез предлагать то, что предлагал, но Азусе это было не очень важно, он сам уже решил, и за это решение был готов стоять много больше, чем перед тем стоял в своих отказах Кехею. Потому, даже нащупав телефон, он не стал смотреть, кто ищет его. Разжал руку, роняя трубку, и шагнул к Оками, запрокидывая голову. — Я не запоминал дорогу, — сказал он. — И ничего не скажу. — Юя, — Оками шумно выдохнул воздух. Азуса был ниже и теперь… Он не знал, конечно, как выглядит, но его взгляд был решительным и дерзким, зелень глаз кишела светляками, светлые ресницы чуть дрожали, а губы оказались чуть приоткрытыми. — Если ты будешь так на меня смотреть, я не смогу соображать, — признался Оками и, протянув руки, шагнул навстречу, ловя Азусу в объятия, снова чувствуя его. Оками хотелось сказать, что Азуса охренеть какой красивый, но он это опустил, спеша озвучить главное: — Мне и правда еще никто никогда не отказывал. Я же знал, что и кому предлагаю, — усмехнулся Оками, теперь зарываясь пальцами в волосы Азусы, чуть поглаживая его затылок. — Даже не уверен, что мне бы такое понравилось… Но тебе точно можно. И я услышу. А что до остального… — Оками теперь дал Азусе смотреть в себя. — Мир не вертится вокруг Карино. Он обманул тебя, напугал и заставил выживать. Но его время кончилось. Так больше не будет. План существовал в голове Оками задолго до этого момента, теперь в него лишь вносились бесценные и необходимые дополнения, и Оками все больше утверждался в своем этом немного безумном, возможно, поспешном решении. Но каждый взгляд на Азусу отметал сомнения. — Завтра… уже сегодня, пятница, и когда ты выйдешь в школу в понедельник, ты станешь Королем. А Карино больше не будет иметь значения. Тебе не нужно поверить мне сейчас. Не нужно насиловать себя и доверять. Просто… дай всему этому случиться. А в понедельник ты посмотришь, что получится. Хуже ведь не будет, верно? Тем более, что у тебя есть мой телефон и мой браслет. Каждый якудза в округе выполнит любой твой приказ. И это уже работает, не нужно ничего больше делать. Оками очень старался говорить спокойно, мягко, уверенно. Но дыхание его выдавало — не ложь, но желание. Оками не переставал хотеть Азусу, он все же и сам еще был очень молод. Член неумолимо распирал ширинку, и Азуса не мог этого не чувствовать. Странно было убеждать его, что он может сказать «нет» кому-то с таким выдающимся стояком, но Оками знал, что и правда остановится. Он мог подождать, пока доверие родится. Трудно ему было бы только с желанием Азусы уйти, но тот… кажется, уже многое решил и уходить не собирался. Это восхищало Оками отдельно: Азуса словно выбрал пойти с ним. Ни из-за чего и ни зачем, не ради защиты или опоры, но просто потому, что ему… нравился Оками. И то, как у них получилось, видно, понравилось тоже. Оками не знал, как одновременно и дать мальчишке то, что так хочется — чертову эту безопасность и положение — и объяснить, что это не плата за его восхитительное тело. Азуса успел подумать, что Оками все-таки странный, почти как Ацуму — он все говорил, обещал, убеждал. Это было почти забавно, на самом деле, ведь вот от Оками Азуса не хотел ничего. Даже пресловутой дружбы. Но обсуждать все это сейчас просто не хотелось, и Азуса еще чуть приподнялся на мысках, обхватывая Оками за шею, роняя опять пиджак. Азуса целовал сам, напористо и ярко, а Оками гладил его по затылку, не уступая в поцелуе, лишь углубляя его и перехватывая инициативу. Азуса не возражал, вплавлялся в чужое тело, так странно ища опоры не снаружи — внутри, в Оками. Ноги подгибались, и Оками обнимал уже крепче, придерживая. Азусе в общем-то подошел бы и пол, но Оками явно имел другие представления. Его ладони снова оказались под задницей, подхватывая, и Азуса уступил теперь даже в этом. Обнимая Оками, он чуть подпрыгнул, обхватывая его и ногами, и, разрывая поцелуй, сказал: — Диван снова подойдет. У тебя, небось, спальня на втором этаже. Азуса был безумным. Он… хотел отдать, но Оками предпочитал верить, что нет — что он хотел бы просто чувствовать, может, даже взять продолжение, удовольствие, честность. Но отказываться от даров Оками не собирался и лишь крепче обхватил Азусу, устраивая его на себе. — От твоих интонаций у меня подъем, в том числе сил, так что… — вот теперь Оками провел языком по шее Азусы, — прогуляемся до спальни, тут недалеко. А восходить с тобой — это нечто. Тем более, что тебе и… все карты в руки? — Оками усмехнулся. — Пока я буду следить за ступенями, ты можешь делать все, что захочешь. Только не переборщи, а то с лестницы мы полетим вместе. А я бы предпочел полетать, когда мы доберемся до кровати. Азуса будоражил Оками до легкой дрожи. Безумно хрупкий, с белой, нежной кожей, выпирающими ключицами и ребрами, пушистыми волосами и глазами героя аниме, он был сильным, смелым, безрассудным, целеустремленным, даже бесстрашным. Хотя Оками точно знал: бесстрашие — это выбор, а не качество. Все выборы Азусы были слишком, но он как-то вмещал их — не шел по швам. И поразительно много больше умел жаждать сам, чем соблазнять. Оками сходил с ума все сильнее и уже начал подниматься. Юе сейчас подходила только спальня. Оками вдруг осмыслил, что сегодня там черно-белые простыни. И мгновенно представил, как будет смотреться светловолосая голова Азусы на черных наволочках. Азуса вздохнул, больше всего возражая против ожидания. Он чуть затих в руках Оками, только обнимая и вдыхая его запах. Терпкий, настойчивый, даже сладкий, но одновременно резкий. Какой-то невероятный. А потом Азуса почувствовал под спиной матрас, а Оками над собой. Азуса снова раздергивал его рубашку, снова чувствовал его руки, и ничего не было лучше в мире, чем чувствовать это. — Масами! — требовательно позвал Азуса, теряя свои брюки и вжимаясь теперь в Оками. Оками хотел бы помнить, что взрослый, но сейчас, рядом с Азусой, он не был ни взрослым, ни терпеливым, ни мудрым, ни боссом группировки якудза, ни даже правой рукой босса клана якудза. Он был Масами Оками. И только. Пока Азуса Юя становился его звездой — ни больше ни меньше. Юя ничего не выдумывал, не играл никакой роли — он хотел, горел, покрывался мурашками, вспыхивал румянцем, губы его чуть распухали, как и соски, и Оками захлебывался зрелищем и воздухом. Чувственность Азусы сводила с ума и распаляла сильнее. Юя хотел и то стискивал веки, то вдруг открывал глаза, спешил, раздвигая колени. — Не торопись, — попросил его Оками, потому что не было иного варианта, если бы Азуса не затормозил, то и Оками тоже. Он следовал за рваными движениями, отзывался на каждый порыв, встречал, ловил Азусу и дышал, дышал им. Азуса шел мурашками и чуть дрожал, но действовал. Он оказался сверху, и Оками смотрел на него, порывистого и страстного, специально не меняя позиции. Оками хотел, чтобы Азуса оставался таким бесстрашным, без тени мысли о том, что ему может быть не так. Оками никогда бы не сказал, что Азуса опытен. Запальчив, страстен, да. Но не опытен. И он явно этого стеснялся, хотя не стоило. Даже наоборот: Оками находил это восхитительным. Он дал волю рукам: лаская, сжимая, гладя член Азусы, но давая ему возможность самому решить, что дальше. — Юя, — прошептал Оками, захлебываясь восторгом и предвкушая, как Азуса сейчас расстегнет его брюки. Тот не медлил и секунды, дернул ширинку — Оками выдохнул и чуть придержал Юю за бедра. — Тшш, мой хороший. Все что ты захочешь, сейчас. Все будет так, как ты скажешь… — Оками шептал в ухо Азусы и ловил его губы, приближая его к себе. Хоть Оками и поймал Азусу за бедра, останавливая, но Юя не замедлился, он выгнулся, желая, и Оками чуть застонал, а потом подался вперед, находя пальцами вход, чуть массируя и гладя, чувствуя, как Юя открывается. Он и правда не боялся, точнее боялся, но не боли и не процесса, а чего-то другого, может, даже того, что Оками станет тянуть. Оками делал выводы, вскользь, не отвлекаясь от Азусы на дела, и собирался использовать все то, что понимает. Он вошел сразу и до упора, резко и быстро, не давая Азусе испугаться или усомниться. И Юя весь обмяк, забирая полностью, втягивая в себя, кусая губы. Оками в противовес целовал эти губы и все лицо, гладил по копчику и не двигался, давая привыкнуть, почувствовать, понять — точно ли это то, что нравится? — Ты необычайный… мой, — прошептал Оками. — Расслабься, это просто я. И просто ты. Я хочу быть с тобой. Оками объяснялся без всяких лишних слов, он… Просто дал себе волю чувствовать и говорить об этом. И это оказалось прекрасно. Юя был прекрасен. Азуса тихонько застонал. Он не ждал такого. Не того, что Оками войдет и не начнет двигаться, раздирая, раня, но неминуемо ведя к пику. Не того, какие слова он скажет. Он ласкал и ими тоже. Азуса растекался под его пальцами, чувствуя его внутри, и ему было… хорошо до слез. Это был какой-то совершенно невероятный, немыслимый опыт. Даже сегодня утром, когда Азуса сумел представить себе Оками, под закрытыми веками, он слышал совсем другие слова, это были совсем другие действия, но думая о том, что это не Кехей, а Оками, Азуса даже на них оказался согласен. А теперь… Азуса вдруг понял, что в этой позе ему предоставлена невероятная свобода, Кехей решился на такую лишь раз, и вышло плохо. Но по совести с Кехеем Азуса и не пытался делать что-то хорошо. Это в большинстве случаев и Кехею не было интересно. Но с Оками Азуса хотел и собирался предоставленную свободу использовать. Он медленно приподнялся, скользя перед тем губами по груди Оками, потом провел по ней руками, упираясь в его плечи, прогнулся под его ладонью и вот теперь приподнял уже бедра, чтобы потом опустится. Движение странно и непривычно не принесло боли — Азуса застонал не от нее, а от острого чувства, что разбегалось по телу, взводя и побуждая повторить маневр. Оками захлебнулся ощущением, но глаз не закрыл. Ему нравилось смотреть: Азуса делал это великолепно, то, каким он был, когда выгнулся, а потом принял глубже было лучше любой воображаемой картинки. Азуса загорался, и желания в нем множились, это отражалось на его охуительном подвижном лице. И Оками хотел его глаз, он не боялся смотреть, он ждал улететь в этот космос. Он дал Азусе самому сделать еще пару движений, так и не позволяя себе двигаться, удерживая себя на грани, чувствуя как накрывает. Потому что Юя был волной. Изумрудно-темной, сметающей сдержанность к чертовой матери. Оками поймал Азусу за шею, притягивая к себе, почти роняя, глядя на его припухшие губы, чувствуя грудью его твердые соски. Азуса, словно понял — распахнул глаза, блестящие и большие. Он вбирал Оками в себя и телом, и взглядом: — Юя, — прошептал Оками, и шепот утонул в поцелуе. В этот момент Оками не сдержался, подался вперед. Он входил одновременно в рот и внутрь, и было узко, горячо и влажно. Оками теперь держал Азусу за бедра — не управлял, не лишал свободы — просто не отпускал и гладил, чуть раздвигая ягодицы, массируя впадинку на крестце. Оргазм оказался неожиданно близко, и Оками нашел одной ладонью член Азусы уже поразительно налитой, каменный и открывающийся в своей скульптурной высоте. Оками медленно изучал его кончиками пальцев, обводя головку, касаясь, давая Азусе почувствовать, как возбуждение и удовольствие восходит сразу везде, одновременно сам проваливаясь в него, вплавляясь до донышка и вглядываясь. Отдельно кайфуя от удовольствия Азусы, потому что тому было хорошо. Наслаждение растекалось по его телу и, казалось, пульс удается почувствовать в любой точке, где только можно коснуться Юи. Оками резонировал с этим запалом и шалел, потому что Азуса не боялся и правда ничего — не боялся глубины — он был этой глубиной и совершенно восхитительно, нетерпеливо затягивал в себя. — Только ты… — Оками не закончил фразу, уступая Азусе в поцелуе, втягивая теперь в себя его язык. Это было ново и неожиданно для Оками. Но ему хотелось… Попробовать так именно с Азусой, разрешить ему… И этот новый опыт удивительно усилил все ощущения. Азуса забыл о боли настолько, что даже ждать ее перестал. Он бы застонал, но они целовались, и горячий язык Оками забирал и стоны тоже. Пока его пальцы забирали член. И все это вместе с ним внутри, с тем, какими были эти движения, насколько Азуса мог сам выбирать, взводило невероятно. Когда Оками уступил в поцелуе, Азуса вздрогнул выгибаясь, насаживаясь еще чуть сильнее, чувствуя Оками так полно и ярко. Это было сокрушительнее чем все, что Азуса чувствовал раньше. Физическое удовольствие смешивалось с мыслями о том, что сейчас этот тот самый человек. Потому что с ним Азуса хотел быть. В этом желании не было ни власти, ни просто похоти, ни манипуляции. Оно было странным, чужим и совершенно незамутненным. Азуса не пытался высвободится, а Оками не спешил отпускать, хотя успел дойти тоже. Он снова обнимал, и Азуса думал теперь только о его руках. Они казались горячими, а гладили очень нежно, но уверенно. Азуса шумно выдохнул и закрыл глаза.