Scarlet Spider Thread

             

Хочу взлететь до небес,

Но не могу оторваться от земли.

Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?

<...>

Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...

Jason Walker, «Down»

                    Лондон напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.         Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, липкий, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен. Но всё это происходило по ту сторону стекла…        В одной из палат частной больницы «Вист МакГрегор» на мониторе время от времени мигал красный огонёк. Там всегда установлена определённая температура, нет шума дождя или ветра, только безупречная белая больничная койка, бесчисленное количество пузырьков и блистеров с лекарствами разных форм и цвета на тумбе рядом с кроватью.         Сам пациент, что должен был лежать в кровати, сидел в инвалидном кресле у самого окна с книгой в руках. Его звали… Риддер Абберли.        Кто же он такой?        Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят восемь миллионов двести шестьдесят пять тысяч двести девять постоянных жителей, и по этому показателю страна занимает девятое место в мире по численности населения. Риддер Абберли ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти миллионов двухсот шестидесяти пяти тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное?        Риддер родился на два месяца раньше срока, не весил и килограмма. Надежды на то, что мальчик выживет, почти не было, врачи твердили про один единственный процент того, что его лёгкие раскроются, а сердце будет биться — даже отец не верил, заявив, что мол: «ничего страшного, ещё одного заделаем, если с этим не получится». Но совсем ещё юный, едва родившийся, Риддер боролся за свою жизнь, и с того момента ему предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать была ему рада, а вот отец хотел здорового и крепкого сына, который будет ходить с ним на охоту с рыбалкой и вырастет настоящим мужиком, что бы это ни значило. Но на свет появился хрупкий и болезненный пацан, который едва не родился мёртвым. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленные родители узнали о том, что родившийся сын будет их первым и последним ребёнком, больше мать родить не сможет. Так мальчик, что отчаянно боролся за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет. За это в награду ему досталась его совершенно неограниченная нелюбовь.              Что значит «быть успешным»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с учётом всех обстоятельств Абберли никак не мог стать успешным.         Смешно. Что именно? Мальчик родился гением. Он раньше подавляющего большинства научился говорить, писать, читать и считать. Сложись его жизнь чуточку иначе, его бы ждало блестящее будущее. Конечно, мечты у парня были, да и родители надежд не оставляли, вот и нанимали ему репетиторов, что позволило ему даже получить школьный диплом, не выходя из больничной палаты. И он готовился к поступлению в университет, мечтая выучиться на инженера, несмотря на то, что показатели здоровья не улучшались, наоборот, в значительной степени ухудшились.        Риддер часто фантазировал, когда был маленьким, что учится в школе. Там он звезда класса, староста: у него много друзей, его любят учителя, а к табелю успеваемости не придраться. Абберли бы и в спорте был не так уж и плох — да, может, не лучший, но крепкий среднячок точно. На выпускном бы он обязательно поцеловался с каким-нибудь там капитаном футбольной команды — да, с ориентацией он определился, но какой в этом толк, если передвигаться способен лишь в инвалидном кресле? Поступил бы в один из престижнейших университетов в Великобритании, чтобы стать инженером. Количество друзей бы увеличилось только. Отметил бы юбилей отношений с тем капитаном футбольной команды — назовём его… Джек. Потом стажировка в какой-нибудь крупной фирме. Возможно, с Джеком было бы не всё так гладко, ведь они все же слишком разные, что обязательно бы поняли рано или поздно. Университет был бы закончен с отличием. Работу бы искать не пришлось. Риддера пригласили бы в ту фирму, где он стажировался. Через год получил бы повышение и, возможно, был бы замечен начальником. Первый совместный ужин с начальником — пусть будет, Энтони — обязательно официальный почти деловой: оба будут знать, что это свидание, но все равно оба продолжат притворяться, что все «по работе». К тому, что их встречи являются свиданиями, придут где-то через полгода, когда состоится их первая ночь… случится это в Новый год, чтобы атмосфера была праздничной. Риддер уже не девственник. У него был Джек. Его первый раз был спешный и неуклюжий, о нём думать не стоило, тем более, когда рядом Энтони. После этой ночи, к слову, они начнут свои серьёзные отношения. Жизнь впереди казалась безоблачной.        Вот только…        Это все ещё были фантазии. Риддер вряд ли покинет эту палату. Никакого Энтони и Джека, никакого повышения и работы, ничего из этого. С самого детства он не был из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках или на семейных. Ведь даже родители стали навещать его всё реже, словно смиряясь заранее с тем, какой финал ждёт их сына.        Иной раз Риддер надеялся, что у него все было не так, как запомнилось. А что? Читал некоторые биографические книжки. И не мог избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Порою Риддера почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Абберли запомнил все не так, как было на самом деле.              Были вещи, которые Риддер помнил в точности. Например, он не любил, когда к нему приезжали его бабушка и дедушка по отцу. Они частенько называли ненормальным, а из игрушек с ними была только бутылочная открывалка с железным котом из мультика «Том и Джерри» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ему вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Сантой Клаусом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Риддер понимал, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что сын все понимал, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. Дедушка и новая бабушка навещать Абберли перестали. С бабушкой и дедушкой по маминой линии ситуация была лучше. Дедушку Гейба Риддер очень любил, тот был моряком и, когда навещал, часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник, ведь его внук путешествовать не мог. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнил, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение понял лишь со временем. Риддер четко помнил, что ему было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Риддер не понимал, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Риддер до дрожи в пальцах боялся сказать вслух, что хотел бы, чтобы остался дедушка Гейб, но… его никто не спрашивал.              С родителями все сложнее. Мама всегда была рядом с ним. Добрая и немного наивная домохозяйка. Сколько Риддер себя помнил, она лила слёзы и всю жизнь проводила то рядом с сыном, то в очередях к кабинетам в больницах и штудировании методичек, то в уходе за своими родителями, то выводя отца из очередного запоя. Риддер её очень любил — правда-правда. Но стало сложнее, когда для неё он перестал быть человеком, а стал набором диагнозов, о чем она с удовольствием и взахлёб рассказывала соседям, продавцам в магазинах и всем остальным, кого встречала, получая дозу сочувствия каждый раз. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Риддер порою даже не знал, что в его собственной, так что не ему разбираться в чужих, верно? Отец… Риддер помнил, как писал Санта Клаусу, когда ещё верил в него, чтобы отец чаще навещал его, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтал, чтобы отец в его палате вообще не появлялся. Почти забавно даже. Риддер не помнил, когда конкретно отец начал пить, но зато знал, что всегда был его разочарованием. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что учится недостаточно, что умный, что глупый, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Абберли подчас себя чувствовал дедушкой Гейбом. Возможно, отец и руку бы стал поднимать, но, видимо, его останавливало то, что сын прикован к инвалидному креслу. И ведь он мог отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Риддер знал по себе.              Конечно, ещё оставалась робкая и глупая надежда, что все эти воспоминания выдуманные и ненастоящие. Верить во все получалось все сложнее, но Риддер долгое время продолжал цепляться за это.        Что значит «быть успешным»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с учётом всех обстоятельств Абберли никак не мог стать успешным. Да, Риддер не был успешным. Никакой самореализации. Никаких заработанных денег. Семьи тоже нет. Родители и вовсе отворачивались уже от него. Единственное достижение, которое он достиг — та неизвестная болезнь, что убивала его, получит названием его имя… но достижение ли это?        Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «потерянность». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Риддер не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Рид?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».              Книги и фильмы стали отдушиной — да. Особенно фильмы и комиксы о мутантах. По крайней мере, именно с ними не чувствовалась окружающая зияющая пустота, точнее, не ощущалась со столь зудящей чёткостью.              В этом не было ничего удивительного, наверное. В конце концов, всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством, приключениями. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет чудовища, а в лесах нимфы и эльфы соседствуют со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу? Риддер всегда любил комиксы, книги, истории, способные оторвать от реальности, от серой действительности, пропитанной болезненным ожиданием собственной смерти. Он действительно любил бесчисленные миры, созданные чужими руками и фантазией, сбегая туда всякий раз.        Тем временем уличная духота, которую Риддер не мог ощутить при всем своём желании, наконец, получила предсказуемое продолжение. Первые капли, что мягко касались подоконника, быстро сменились самым настоящим ливнем. Казалось, что дождь желал завладеть всем миром. Природа проявляла крайнюю степень эгоизма. Яростно, с диким остервенением барабанили капли.        Трудно дышать. Слишком тяжёлый воздух. Слишком влажный.         Глупо. Риддер не мог этого ощутить в палате. Здесь воздух всегда одинаковый, как и температура. Но…        …что-то не так.        В глазах на миг потемнело, книга выскользнула из рук. Сильнейшая боль растеклась по его груди, пронзая сердце.        За спиной тревожно засигналили самые разные датчики. Риддер знал о предназначении каждого, но сейчас в голове пустота, а датчики казались бесконечно далёкими.        Какие бы усилия Риддер ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Причем, ему казалось, что тот поступает не через нос или рот, а через крохотное отверстие в груди — невесть откуда там взявшееся. Бедра настолько онемели, что он даже не мог им пошевелить. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Риддер начинал впадать в панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот. Неприятные мурашки, как тараканы, разбегались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях.        Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.        Риддер мелко подрагивал. Место за грудиной буквально горело, разъедающим плоть, огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.        Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным.        Риддер понимал, что умирает.        Вокруг уже суетились врачи и медсестры — кто-то, наверняка, позвонил его родителям, но те вряд ли успеют приехать вовремя.        За окном все ещё лил дождь. В голове проскочила неуместная и совершенно дурацкая мысль о том, что волшебники и колдуны всегда умирали в дождь — такое уж было поверие. И правда, даже в мыслях звучит по-дурацки.        Врач что-то говорил. Он всегда много говорил — именно он в своё время оповестил, что болезнь получит название «Риддер». А прямо сейчас пытался удержаться безнадёжного пациента в сознании. Глупый врач. Очень глупый.        Риддер и сам бы хотел оставаться в сознании. Но вряд ли подобное было в его силах. Он ведь не какой-нибудь там неубиваемый супергерой, верно?        Риддер понимал, что умирает. Он, действительно, не хотел умирать.              — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успел… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.               Кровь?..        Дождь не прекращался, скорее наоборот, стучал с новой силой. Небо окончательно заволокло серыми тучами. Резко потемнело. Секундная тишина. Яркая вспышка, озарившая темное небо. Разразился гром…