Who you?

Это похоже на одержимость. Ненормальную, поглощающую сознание одержимость, свойственную лишь больным людям, маньякам, с навязчивыми, неестественно красочными мыслями, толкающими их на ужасающие вещи. Пальцы Алекса коченеют, сердце падает на дно желудка, растворяясь в щёлочи, но лицо остаётся прежним, снисходительно-насмешливым, даже находятся силы назвать стоящее перед ним существо «Малыш». Князев улыбается, трагическим жестом прикладывая ладонь к груди, и наигранно оскорбленно качает головой. И уходит, слава луне, уходит. Зал, наблюдающий переливами золотых и серебряных глаз, успокаивается, забыв о напряжении в один момент, возвращаясь к своим разговорам и делам. Может быть, радуются, а может, разочарованы тем, что конфликта не произошло. Его бы и не произошло, Алекс знал это, как никто другой. Первое слово всегда за ним, дальше — по настроению Князева, которое портилось просто от нахождения Алекса рядом. А вот тут была маленькая загвоздка. Ведь человек, стоящий перед ним минуту назад, был кем угодно, но не вездесущим, бесячим Князевым. Алекс изучал Князева так точно и досконально, насколько это было возможно. Привычки, настроение, движения, манера зачёсывать волосы, взгляд, тень, появляющаяся на лице, стоило Алексу попасть в поле его зрения. Нервное притоптывание ногой при долгом обдумывании и пустой, не замечающий ничего вокруг взгляд во время бесполезного малевания в тетради. Все точки, ниточки, пазлы, линии и атомы, из которых состоял Князев. Князев, которого Алекс знал до бешенства, до боли под рёбрами. Князев, который вспыхивал и заводился, стоило лишь раз высказать очередную остроту. Князев, старающийся быть взрослым и самостоятельным, что доходило до смешного. Это Алексу было понятно. Непонятно стало тогда, когда Князев начал улыбаться ему, Алексу. У Князева для каждого есть персональная улыбка, дурашливая для Моржа, робкая для Селест. Презрительно искривленный рот для Алекса. Но не улыбка, полноценная, искренняя и нежная, лучше всего сгодившаяся для обольщения сопливой пятиклассницы, нежели для их общения. Неприятный холодок, пробежавший по его спине в тот момент, Алекс запомнил надолго. Князевская полуулыбка, словно криво пришитый лоскут ткани, смотрелась инородно, тревожно, враждебно и незнакомо. В какой-то момент всё изменилось. Князев перестал быть понятным, перестал быть чёртовой открытой книгой, которую Алекс читал когда вздумается. Мелочи, черточки, атомы и линии рассыпались, как песок из разбитых песочных часов, в один миг стали ненужными, лишними. Недостоверными. Его Князев пропал, оставил после себя пустую оболочку, которую кто-то занял. Кто-то, кто решил свести Алекса с ума. Никто, ничего не заметил, все вели себя как обычно, словно так и должно быть. Алекс нервно усмехается. А может, это не он сошёл с ума, а произошло массовое помешательство? Это успокаивало. Немного. Алекс наблюдал, надеясь разглядеть знакомые, спасательные черты. Алекс наблюдал, прислушивался и боялся чего-то, чего не мог объяснить сам. И окончательно убедился: это не Князев. Это что-то очень старается им быть, копирует его движения, манеру общения, смех, походку. Копирует всё, что только можно, и зачем-то имитирует влюбленность в Селест. Все верят в его улыбочки, шутки, в насквозь фальшивое, пустое нутро. Все, но не Алекс. Потому что Алекс единственный, кто знает, что Князев — фальшивка, долбанная болванка, которая неправильно зачёсывает волосы, говорит не тем тембром голоса, не так реагирует на его подколы. Делает неправильно абсолютно всё. Ради луны, он даже ощущается другим человеком. Всё катится в Тартар, рушится, перестаёт быть тем, чем должно быть. Селестина больше не занимает его мысли, больше не является желанным трофеем и целью, что поручил отец. Селестина и вопросы её двуликой сущности отходят на второй план, когда появляется нечто, что Алекс не может понять в полной мере. Это злит, отдаётся привкусом крови во рту, пугает, скручивая из Алекса миллионы узлов. Алекс анализирует, уговаривает себя мыслить рационально. Смотреть реальным фактам в лицо. Допускается, что это всё тот же Князев и никто им не притворяется. На самом деле, Малыш просто взрослеет и изменяет своим принципам, специально сдерживает себя, чтобы не кинуться на Алекса, улыбается, чтобы позлить, ведёт себя дружелюбно и тактично, потому что это по-взрослому. (А Князев любит считать себя взрослым). Банальнейшее объяснение, слишком простое для того вихря чувств, что Алекс испытывал последние месяцы. Но логичное, если откинуть некоторые неудобные факты. Алекс успокаивается. Князев — всё ещё открытая книга, просто по квантовой физике и на китайском языке. Ничего страшного, Алекс привыкнет, найдет новую точку давления, и всё будет, как было. Страх, сжимающий Алексу горло все тридцать с лишним дней, отпустил, а его место заняло облегчение, продержавшееся целых семь дней, прежде чем всё обрушилось вновь, в этот раз навсегда. Тщательно выстроенная логическая цепочка рухнула, стоило только встретиться с Князевым лично. Безупречно логичные объяснения были разбиты в пух и прах, словно букашки под ударом тяжёлого кулака, когда Алекс по привычке заглянул в серые глаза Князева. И все конечности онемели в ту же секунду. Глаза Князева всегда, всегда были светло-карие, с горящим в них внутренним огнём. Подвижные и живые, бросающие вызов любому, кто в них посмотрит, внимательные и гордые, отражающие всю суть Князева. В глазах, в которые он смотрел сейчас, не было ничего, присущего Князеву. Всё, что видел Алекс, — пустые, неживые глубины скал, равнодушно созерцающие окоченевшего Алекса. И какой же кривой и некрасивой была та улыбка, которой его одарил… уж точно не Князев. Холод резко отступил, оставив вместо сердца дыру. Алекс обречённо вздыхает. Всё. Ему надоело угадывать, надоело бояться неизвестно чего, просто надоело. Алекс горько усмехается и устало спрашивает напрямую: - Кто ты?