Увидимся, куноичи

— Твою же мать... — раздражённое рычание сотрясает округу, растворяясь эхом меж веток высоких деревьев. Лес встречает Саори пугающей тишиной: никаких щебетаний птичек, журчания ручейка, звуков колыхающейся на ветру листвы — вокруг словно всё вымерло, застыло, принимая надвигающуюся катастрофу. Когда с каждым касанием подошвы воздух болезненными толчками покидает лёгкие, ей приходиться рискнуть и затормозить у дерева, упираясь в него лбом для опоры собственного тела. Восполнить запас спасительного кислорода по мере проходящих секунд становится всё сложнее за счёт попыток отдышаться бесшумно. Напряжённые органы негодуют, конечности от усталости отваливаются, сердце стучит в висках, перебивая все усилия прислушаться к… хоть чему-то. Слух отчётливо помнит звуки борьбы и крики, когда шиноби Листа встречали на пути членов Акацуки, но сейчас, в данную минуту, всё, что слышит Саори, — тишина. От неё становится не по себе. Словно, унося ноги с поля битвы, оставляя позади товарищей, она неслась в ловушку. И почему именно он? В мыслях мелькает образ полуголого мужчины, который когда-то с наслаждением слизывал с её щеки кровь и чуть ли не мурчал от удовольствия. Она помнит, с какой обидой на лице он обещал отомстить за оторванные руки; помнит, каким низким, до чëртовых мурашек сиплым голосом он рассказывал всем и каждому присутствующему о своих планах на Саори, отчего та стремительно краснела, желая навеки заткнуть его грязный рот. А потом судьба повернулась к ней жопой. Во время следующей засады, произошедшей спустя четыре месяца, он её вспомнил. Вспомнил и, благодаря своим неожиданно активным атакам и так же неожиданно помогающему ему Какузу, их отряд удалось разделить. Разделились и члены Акацуки — Какузу остался сражаться с её напарниками, Хидан же преследовал Саори, вспоминая вкус её крови на своём языке. Это будоражило, разгоняло по его венам адреналин и вынуждало облизывать обсохшие на ветру губы, лишь бы не взорваться от нетерпения. Потому что ему не нравятся игры в догонялки. Потому что Хидан любит брать своë сразу. Впрочем, он знает — финал этой маленькой забавы будет очаровательным, когда Саори, вся такая дерзкая и сопротивляющаяся, окажется под ним, оттого и выжидает — наседает, почти наступает на пятки, а когда она с нескрываемой на лице паникой оборачивается — растворяется с поля зрения, вынуждая её бежать ещё быстрее. К концу их маленького путешествия сил у куноичи не остаётся. Хидан же переполнен ею до краёв.       

── .✦

       Загоняя Имаи всё глубже в лес, всё дальше от её отряда и, в общем-то, наплевав на напарника, который отдувается там за обоих, Хидан продолжает преследование, с маниакальной улыбкой наблюдая, как на её ногах появляется всё больше кровоточащих царапин от веток и мелких камней, сдиравших её кожу при падениях. Он забавляется, не скрывая унизительных смешков, копьями вколачивающихся в её спину и оставляющих после себя бездонные дыры. Не скрывает он и заинтересованного взгляда, от которого Саори не может сбежать или спрятаться, как бы ни старалась. Осознание горечью оседает на языке, и подавить тошноту с каждой секундой становится всё сложнее. А он лишь наблюдает за добычей с долей иронии, понимая — несмотря на отчаянные, оттого безрассудные потуги, бежать некуда. От него она никуда не денется. — Или ты прекращаешь клоунаду, или мы вернёмся к нашему незавершённому ритуалу, — пропел совсем рядом издевательский голос, вынуждая Саори бежать быстрее. Но силы и так стремительно оставляли тело, несмотря на попытки выжать из себя остатки, а последний рывок лишил их вовсе. Она запинается о собственные ноги и пролетает несколько секунд по жёсткой земле, вновь собирая изодранными коленями все неровности, и протяжно выдыхает от резко нахлынувшей боли. Вспоминая, с каким видом Хидан пихал в себя сталь, делая больно не только себе, но и ей, Саори протяжно скулит. Больно, было просто до потемнения в глазах больно, а он стоял напротив и истерически смеялся, словно от щекотки. Видеть напротив человека, который с улыбкой наблюдает за вытекающей из тебя кровью, видеть, как он специально оставляет уродливые порезы на видных местах, зная, что после них останутся безобразные рубцы… чёрт, он преследовал её в кошмарах. Имаи знает, что ему нужно. Знает, насколько выносливо его тело, уже сталкиваясь с ним в бою. Даже решив сейчас отбиться, она бы ничего не добилась, кроме разве что показного цирка для него. Унижаться — последнее, что она хочет, но и молча, скрипя зубы, принять его в себя не хочется тоже. Поэтому она на трясущихся руках начинает поднимать своё туловище, намереваясь предпринять ещё одну иллюзорную попытку сбежать, однако тело снова встречается с землёй. От боли в глазах прорезаются слёзы, но Саори усилием воли сдерживает их, лёжа лицом вниз, пока над ней, уместив ступню на её лопатках, стоит Хидан, в предвкушении облизываясь. — Ты же не убьёшь меня? — Если будешь хорошо себя вести, — он почти мурлычет, понимая, что она точно отбросит коньки. А ему, в общем-то, плевать. Ему хочется просто потрахаться. Сделать с этим телом всё, что придёт в голову, обмазать его в крови и упиваться криками, что будут вылетать из её маленькой глотки. Случай подвернулся как нельзя кстати. Потому что сорваться и выплеснуть на ней все желания, сдерживаемые в чертогах разума и важных миссий, всё возбуждение, все извращенные фетиши словно сам Джашин велел. Мало кому посчастливилось задеть его самолюбие. Саори, скулящей под ним, удалось. Ситуация до скрежета зубов обыденная: он тысячи раз получал ранения, несовместимые с жизнью, тысячи раз слышал разъярённые проклятия и трёхэтажные маты в свой адрес, но когда она — такая неприметная, словно маленькая крыса, — ударила в спину, выбивая его из кровавого круга, пока он отвлёкся на жужжащих мошек в виде оставшихся шиноби, и позаимствовала при этом парочку его конечностей, ощущения были, мягко говоря, отвратительными. Словно его только что обыграли в его же игре, словно он только что проиграл какой-то девице, которая с надменной улыбкой, всё ещё истекая кровью, стояла в позе победителя, пока они с напарником отступали, видя приближающееся подкрепление. Сейчас в позе победителя и с надменной улыбкой стоит он.

Косой поддев изодранное усталостью тело под собой и перевернув его, оставляя после себя новые порезы, взгляд Хидана первым делом цепляется за кровь, что небольшими дорожками заливает её подбородок, уже спускаясь к шее; насколько же яростно она кусала губы, чтобы не заплакать? Имаи, видя возвышающегося над ней отступника, что уже глазами раздевает её, не свыклась, не приняла и, собрав ничтожные остатки сил, лягнула его в колено твёрдым мыском сапога. Хидан, не ждавший от неё больше сопротивления, в раздумьях отступает, давая девчонке фору. Позволив ей всё же подняться и… вновь предпринять попытку сбежать. Хидан мысленно аплодирует сам себе, расхваливает за свой вкус, правильный выбор и… неплохую память. Хотя вспомнить её много ума не надо. Слишком уж выделяющейся была — с волосами оттенка крови. Хидан приметил её ещё тогда, встав напротив в разгар боя, но, в общем-то, и не надеялся на что-то увлекательное. Однако сейчас она определённо превзошла все его ожидания. С ней было… чертовски весело. Её настрой и упёртость всё больше пробуждали внутреннего зверя, требующего крови, боли и собственного удовольствия, и, задумчиво разглядывая удаляющуюся спину его новой игрушки, Хидан понимает, что сдерживаться больше не может. В штанах становится всё теснее — нужно незамедлительно исправлять ситуацию. С фантастической скоростью оказавшись рядом, мужчина с силой выбрасывает вперёд ладонь, вынуждая Саори в последний момент скооперироваться и корпусом прогнуться назад, пытаясь избежать внезапной прямой атаки. Хидан, конечно, не стратег, но подобное развитие событий предвидел, поэтому в следующую секунду делает подсечку, хватается за ворот уже местами порванной рубашки и впечатывает её в землю. После такого мощного удара под телом Саори прошлась паутинка трещин, примерно такая же ситуация была и с её рëбрами. Воздух, казалось, не собирался возвращаться назад; Имаи металась по земле, хватаясь за горло и раздирая кожу в кровь в попытках глотнуть хоть немного спасительного кислорода. Хидан, внимательно наблюдая за алыми каплями, что соблазнительно собираются в дорожки и стекают к ключицам, не может больше думать ни о чём другом, кроме неё. Потому что, когда у твоих ног валяется строптивая девица, вся в крови и желании оторвать тебе башку — становится ещё интереснее. — Думал, ты будешь послушнее, — вслух размышляет Хидан, по-хозяйски опускаясь на её бёдра и глазами оглядывая тело под собой. Когда большие ладони ложатся на талию и начинают мучительно медленно ползти вверх, собирая за собой края рубашки, Саори встрепыхнулась, и на лице её застыл неподдельный ужас. Может, осознание. — Ой, не строй из себя скромницу, — видя, как Имаи под ним с каждой секундой становится всё бледнее, Хидан уже откровенно забавляется, одной рукой продолжая задирать мешающую ткань, другой же цепляясь за шею, сдавливая её и вновь блокируя доступ к недавно обретённому кислороду. Хидан думает, как же эстетично его ладонь смотрится на её шее. Такая маленькая, тоненькая, и сил прикладывать не нужно, чтобы свернуть её и услышать ласкающий слух хруст. Видеть, как от его прикосновений её тело дрожит, словно от озноба, как кожа под ним пульсирует и плавится, как кривится её лицо, хмурятся брови, от отвращения закусывается губа, и чувствовать ладонью, до сих пор расположенной на шее, как пульс её заходится в бешеном темпе — было слишком возбуждающе. Чëрт, Хидан не мастер по сдерживанию своих демонов, когда под ним лежит то, во что можно всунуть. С каждой секундой выдержка сходит на нет, и в конце концов, наплевав на эти игры, им же затеянные, Хидан склоняется корпусом, накрывая собой Саори, и ведёт языком по щеке, покрытой дорожками запёкшейся крови. Имаи хочется вывернуться наизнанку от одолевших её воспоминаний и тошнотворной ностальгии. Ещё ей хочется вымыться. Отпечатки его пальцев занимали уже практически всё тело, стягивая кожу от мерзости. — Я тебя убью, слышишь? Взорву, сожгу, вырву глаза и скормлю их воронам, — свирепо пыхтит Саори, снова пытаясь вырваться из его хватки, однако ладонь на шее сжимается сильнее, безмолвно призывая не дёргаться. — Какая фантазёрка, — хмыкает Хидан, всё же опускаясь к ключицам. Нюхает, вдыхает запах её животного страха, мажет по выпирающей косточке языком, пробует на вкус, удовлетворяется. Цепляется зубами за кожу, крепко, словно пытаясь оторвать кусок мяса. Кто знает, может, он и пытался, но Саори взвизгнула так громко, что птицы, сидящие на ветках недалеко от места развития событий, вспорхнули и улетели прочь, унося с собой надежду. — Ох, детка, я поощряю твои извращённые фетиши, — с придыханием хрипит Хидан, утыкаясь лицом в её плечо и продолжая шептать, щекоча кожу горячим дыханием. — Только представь: ты голая, я голый, мы занимаемся самым охуенным сексом в твоей жизни, пока на нас пялятся смертные твоей деревни. А потом я их всех на куски покромсаю и трахну тебя снова, прямо там, на трупах твоих коллег. Ну как, возбуждает? Меня очень, — Хидан поднимает голову, впиваясь взглядом в её глаза, и она понимает — кричать нельзя. Уж лучше она молча перетерпит всё это, и об этом ни одна живая душа не узнает, лишь бы вернуться домой. Этого было бы достаточно. Пока её мысли заполняет картина собственного позора, зверь Хидана вырывается наружу: он мнёт кожу до болезненных покраснений, щипается, царапается, кусает до багровых разводов. И ему становится мало. Чувствовать под собой тело, обтянутое горячей плотью, было приятно настолько, что хотелось без раздумий разодрать его в клочья. — Блядь… — тихо шипит Саори, чувствуя его ледяные пальцы, что уже задрали ткань и теперь настойчиво очерчивают грудь. Её тело реагирует на прикосновения, внутри унизительно медленно собирается нечто тёплое, но страх предстоящего возвращает всё на свои места — болезненные волны противоречий расползаются внутри, двигаясь к горлу тошнотой. То, с каким видом Хидан восседает на ней, разглядывая её полуобнажённое тело, кажется чертовски унизительным, как и тот факт, что в данную минуту она не сопротивляется этому. Саори от стыда прикрывает глаза, зажмуриваясь до боли и далёких созвездий в темноте век, чувствуя, как он продолжает исследовать её тело, цепляясь пальцами за очередные неровности — шрамы, — оставленные им же в их предпоследнюю встречу. Хидан спускается ниже и лижет обезображенный участок кожи, снова пробуя её на вкус. Сладкая. — Давай только без фокусов, окей? Захочешь пожестче, только скажи, — Хидан опускается ниже, на её коленки, поддевая пальцами пояс от брюк. — Если отпустишь меня, — Саори всё ещё жмурится, тело всё ещё требует не вверять власть над собой в руки психопата, но, если адекватно обдумать всё происходящее, зная, на что способен этот монстр — наилучшей стратегией действительно будет не сопротивляться. — Если будешь хорошо себя вести, — Хидан повторяется и самодовольно ухмыляется, неспешно расстёгивая пуговицу на её штанах. Она определённо хочет вернуться к своим родителям, своему сенсею, вернуться к своим товарищам и близким, коту, которого она подкармливает по вечерам, поэтому, скрипя зубами, просто перетерпит. Пусть об этом даже думать невыносимо, пусть жалеть он её точно не будет, скорее — драть, выдирать и раздирать в клочья, у Саори и выбора нет, кроме как просто пережить.       

── .✦

       — У тебя есть кто в деревне? — с весёлым смешком интересуется Хидан, стаскивая с себя плащ. Саори видит перед собой широкие плечи и груды мускул, и ей снова хочется выть. Отчаянно. Рассказывать о себе — последнее, чего она бы хотела, оттого Имаи демонстративно отворачивается в другую сторону, решив во время процесса рассматривать скучные ветки с ягодами. Атмосфера в ту же секунду накаляется, электризуется, пускает по венам болезненный ток. Саори сама себе обещает быть более сговорчивой, когда Хидан пальцами больно цепляет её подбородок и поворачивает голову обратно на себя. Она видит в его глазах кровожадность и злорадство, поджимает губы от обиды; он, склоняясь, в них вгрызается, не собираясь даже целовать — сделать больно. Её кровь на вкус необычная. Хидан столько крови на своём веку перепробовал, но сладкая попадалась слишком редко; он быстро забывал её вкус среди последовательно-унылого безвкусия. А сейчас изысканная сладость приправляется возбуждёнными рецепторами, делая всё в этой девчонке настолько желанным, что ему до зуда хочется содрать с неё кожу, скользнуть языком по изнанке души с привкусом железа и заставить гореть её тело волнами непрекращающейся боли. От таких бойких игрушек жалко избавляться, но жалость — секундный порыв. Потому что есть возможность. Плевать, что он из Акацуки и за ними ведётся охота. Плевать, что он бессмертный и садист, который любит экспериментировать, не беспокоясь о чём-либо, кроме своего удовольствия. Плевать, потому что, если он захочет потащить её за собой — он это сделает. Если Саори переживёт сегодняшний день. Она старается оторваться от болезненных укусов, вертеть головой, отпихнуть его руками, но вес, которым он на неё давит, кажется неподъёмным. Под ним сложно даже дышать, а о том, чтобы собрать мысли в кучу и придумать план побега, и речи не идёт. Саори ничего не остаётся, кроме как вцепиться в его плечи ногтями, впиваясь в кожу до кровавых отметин. Она хочет сделать больно, сделать хоть что-то некомфортное для него, однако всё, что она ощущает лицом, — его ухмылку. Имаи проклинает его всеми мыслимыми и немыслимыми способами, представляет, с каким удовольствием она бы снова оторвала ему руки, как бы оторвала ему ноги, каждый палец — раз он так любит боль, — после и голову, а потом обещанное — вырвала бы его глаза. На её лице проскальзывает почти садистское выражение, однако Хидан интерпретирует это, конечно же, по-своему. Его хватка становится сильнее, движения грубее, и всё, что ей остаётся, — тихо скулить, пытаясь совладать с волной омерзения и боли. Представив, как он окажется в ней, разорвёт её изнутри и будет этому безгранично рад, к горлу резкими волнами двигается тошнота. Отвернувшись, тем самым подставив ему уже пострадавшую шею, Саори внезапно осеняет — под подошвой её ботинка всё ещё запрятано запасное лезвие. Она всегда оставалась предусмотрительна, выходя на разведку, а в случае опасности — как же банально — забыла о маленьком заточенном ноже, который на выпуск подарил её сенсей. Саори раздвигает ноги шире, жмётся ближе, цепляется за его шею, пока отступник занят оставлением на ней слюнявых меток. Вторая рука движется к сапогу, и ей изо всех сил приходится сдерживаться, чтобы не разрыдаться, пока его ладонь всё отчётливее спускается ниже. Как бы Саори ни пыталась успокоиться и расслабить мышцы, ничего не помогает — Хидан вызывает в ней животный страх. Оттого права на ошибку нет. Если ничего не получится, если она не сможет банально защитить себя от преступника, то её гордость останется погребённой под его телом. Она не сможет зваться куноичи, не сможет смотреть в глаза своим коллегам, семье, наставнику… Он разве этому её учил? Саори аккуратно поддевает подушечками пальцев прохладную сталь, продолжая выгибаться и ощущать промежностью его стояк. Противно и грязно, но Имаи терпит, дышит глубоко через нос, чтобы не опустошить желудок прямо на него (и себя), и выжидает. Тот самый момент наступает, когда Хидан раскрывает шею, опускаясь к её груди. И она действует, собрав по крупицам свою смелость и решимость, — выбрасывает руку по направлению к сонной артерии и вонзает сталь глубоко под кожу. Кровь бесконтрольным потоком начинает литься на её лицо, заливая глаза и лишая её важных мгновений. Молниеносного реагирования не случается — ей удаётся вылезти из-под обездвиженного тела и подняться лишь спустя полминуты, которые кажутся ей бесконечностью. Одежда противно липнет к груди, кожу стягивает, сил не хватает даже на то, чтобы ровно стоять. Но ей необходимо как можно скорее бежать, поэтому Саори собирает остатки со дна резервной выносливости. И это не помогает. Ей удаётся сделать ровно три широких шага, прежде чем тело теряет опору, оказывается в невесомости, а затем с громким хрустом впечатывается в землю, образуя под собой уже не паутинку трещин, а углубление. У неё в глазах темнеет, а оставшиеся крохи сил настолько резко покидают тело, что Саори моментально превращается в потрëпанную куклу, вынужденную чувствовать на себе ярость Хидана. Имаи понимает — конец. Взгляд, которым отступник наделяет её, взращивает в ней чувство страха похлеще потери собственного «я». И она, проглатывая горькую гордость, пачкает щёки унизительными слезами, когда он рвёт на ней одежду. — Стой… — хрипит Саори, пытаясь прикрыть наготу. — Убери руки. Иначе сломаю, — в его тоне впервые сквозит смертельной серьёзностью. Имаи чувствует, как он грубо хватается за колени и до боли в суставах раздвигает ноги. — Я ведь предупреждал. Ты решила пожестче — грех не исполнить твоё желание, — Хидан отцепляет её ладонь от груди и больно заламывает в сторону. Саори сквозь зубы шипит, стараясь не закричать. Не привлекать чужого внимания. Потому что всё, о чём она сейчас думает, — это боль и то, как вообще возможно объяснить сейчас её позицию. Она почти голая, с раздвинутыми ногами лежит перед международным преступником. И… больше не сопротивляется. От этой мысли под сердцем болезненно сжимается. Ей хочется дать отпор, не позволять грязным рукам осквернять себя, но Саори понимает — в следующий раз фортуна не будет щедрой. Следующий раз станет фатальным. Унизительно, но она расслабляется, насколько позволяет тело, самолично отрывает от себя вторую руку и закрывает глаза. — Нет, сладкая. Не смей. Я хочу, чтобы ты видела меня и запечатлела в своей маленькой головёшке. Чтобы помнила меня и мой член до конца своих никчёмных дней, — Хидан снова возвращается из разрушительного настроения в игривое, пальцами размазывая по её животу кровь. После склоняется ниже и медленно ведёт языком от тазобедренной кости к груди, снова пробуя её на вкус. Цепляется зубами за кожу и почти вгрызается, чувствуя, как от возбуждения в солнечном сплетении застревает дыхание. Поднявшись после, чтобы снять с себя остатки ненужных тряпок, его взгляд охватывает своё творение. То, что он видит перед собой, сродни изысканному искусству: тело в кровавых линиях. Багровые разводы с нотами лилового полностью охватывают кожу на шее; плечи и ключицы сохраняют на себе отпечатки зубов. Плечи, руки, кисти, живот, бёдра, щиколотки — Хидан пометил её везде, где смог; скрыть подобное от посторонних глаз невозможно. Хидан видит в её глазах ужас, когда наконец спускает с себя штаны. — О, детка, ты что, никогда члена не видела? Саори истерично машет головой, вызывая на лице Хидана удивление, а потом и извращённое восхищение. Под кожей зудит приятное ощущение — она и правда удивила его. Везде. И тем, что смогла отбить его атаки, и тем, что после него в первую встречу выжила, и даже тем, что сохранила его для себя. А Саори ведь думала, что всё, слетевшее с его уст, — блеф. Разговоры сумасшедшего. Кто на публике выражает свои больные фантазии? Только чокнутые. Ну, или бессмертные отморозки. — Звать-то как? Я забыл. — Саори. — А, Сао-о-ори, — издевательски натягивая гласную, он чувствует, как вслед натягиваются пружины её мышц. — Ну, мне говорить очевидное, а? Меньше дёргайся, больше костей сохранишь. Но это не точно, — он ухмыляется, устраиваясь между её ног. Саори едва сдерживает себя, чтобы не дёрнуться от этих отвратительных пальцев, двигающихся по телу, которые снова размазывают кровь и её гордость. Хидан специально растягивает, умножая её позор, и не испытывает угрызений совести. Скорее, наоборот — ему нравится наблюдать, как она напрягается, чувствуя его ладонь на внутренней стороне бедра, как бесшумно выдыхает, когда пальцы болезненно входят внутрь, и всхлипывает после, когда он начинает ими внутри двигать, растаптывая её окончательно. — Ого! Я и забыл, что пальцами могу довести до слëз, — забавляется отступник, начиная двигать ими внутри резче. Хидан издевательски смеётся и двигает-двигает-двигает, туда-сюда-туда-сюда. Саори хочет провалиться под землю от стыда, который оплетает позвоночник острыми иглами. Хуже унижения и быть не может… думает она, пока он через несколько движений не вытаскивает пальцы, с любопытством разглядывая на них выделения. Что-то от животного просыпается в нём, когда он подносит их ко рту и сначала принюхивается, а потом и облизывает, вызывая у Саори рвотный рефлекс. Она тянет ладонь ко рту и задерживает дыхание, чтобы подавить в себе желание опустошиться. А Хидан думает о том, что не только кровь в ней сладкая на вкус. — Эй… слушай… — через край её глаз льётся ненависть, — я не буду сопротивляться, но… Но… трахай меня понежнее, пожалуйста? Что она вообще собиралась ляпнуть? Саори фыркает на собственную глупость и содрогается вслед, когда он медленно ведёт указательным пальцем по внутренней стороне бедра. Его интерес и кровожадность настолько ощутимы кожей, что она готова цепляться даже за такую унизительную возможность облегчить свою участь. Она трёхэтажно чертыхается и смотрит на него, пока он склоняется ниже и ведёт носом по её колену. Ветер приятной прохладой оплетает кожу, и соприкосновение двух противоположных ощущений заставляет мурашки под кожей превращаться в противных тараканов. Саори Имаи — куноичи. Она с гордостью носит протектор и с гордостью же чувствует себя причастной к своей Деревне. Она чувствует себя полезной. Её обучал один из лучших шиноби Скрытого Листа, поэтому она ни за что не может подвести его сейчас и дать слабину. Она должна выжить, остальное — второстепенно. — О, так ты, наконец, поняла, с кем имеешь дело, — его низкий хрип достигает слуха, и Саори сдавленно мычит, цепляясь пальцами за оставшуюся от рубашки ткань. Её щеки обдаёт огнём смущения. Всё-таки Хидан действительно первый мужчина, увидевший её полностью обнажённой. Конечно, ей бы хотелось в первый раз заняться сексом в мягкой кровати с любимым человеком, а не на голой земле с разыскиваемым нукенином, но что-то у неё в жизни явно пошло не по плану. — Я куноичи, помнишь? Мы умеем… приспосабливаться к любым развитиям событий. — Даже ноги перед врагами раздвигать? Саори хмурит брови на вопрос, а потом сдавленно шикает, когда его член с пошлым звуком бьётся о её живот. Хидан — отвратительный, мерзкий, ужасный человек, и не человек даже, а самое настоящее чудовище, что упивается чужим унижением, как упивается же кровью жертв, идейно распотрошённых во имя Джашина. Саори, наверное, радоваться должна, что не в ритуальном кругу сейчас лежит, истекая кровью, а всего лишь под ним. Хотя, с другой стороны, Саори и не знает, что предпочтительнее: быть проткнутой его косой или его членом. В первом случае хотя бы можно достойно умереть на поле боя, как мечтают уйти на покой все шиноби, а во втором что? Пережить изнасилование отступником и вернуться домой, изнутри осквернённой? А ведь все поймут. Всё всплывёт на поверхность сразу же. Его угрозы, его погоня за ней конкретно, её помеченное им тело — все вспомнят, о чём тогда говорил Хидан. О том, что измажет её в собственной крови и оттрахает так, как подобает быть оттраханной девке Листа, бросившей ему вызов — с почестями. Он рассказывал, как его язык будет вылизывать её щель, он пародировал чавкающие звуки и позволял представить всем присутствующим эту картину в полной мере. А Саори вот представлять и не надо, когда Хидан мокро мажет по лобку языком, когда принюхивается, как дворовая псина, учуявшая кровь, когда держит её бёдра огромными ладонями, не позволяя сомкнуть ноги. А после и чавкает между ними, как и обещал. У Саори кончики ушей и носа краснеют от отвращения и неловкости. Она цепляется за землю, откидывает голову и смотрит в небо, пока он имеет её языком. В голове тишина. Нет больше сирен, нет едких упрёков альтерэга, нет ничего, кроме тупого принятия. Ну вот, смирись, это уже происходит. Хидан, член Акацуки, мужчина, за которым они группой охотились часом ранее, скользит языком по её мокрым от его слюны складкам, давит, кружит, доводит её до самоубийственного осознания: это чудовище заставляет её тело работать. Впрочем, Саори сотрудничает с его стараниями — пытается следовать за ощущениями, которые он даёт, потому что понимает, что так… будет проще. Нештатная ситуация, но ситуация, которая требует решения так или иначе, и единственное решение здесь — позволить ему сделать то, что он хочет. Когда он наваливается на неё, Саори отчётливо понимает, что между ног мокро. А когда он склоняется и, раздвигая её губы языком, облизывает их и внутри, и снаружи, она чувствует собственный вкус. И не глотает, потому что иначе её точно вырвет. Отвратительное ощущение беспомощности особенно давит, когда он начинает тереться об неё членом; ей хочется вымыться или содрать с себя кожу, чтобы не ощущать этой грязи на своём теле. Он смотрит ей в глаза, пока двигается меж её липких складок, и тянет надменную улыбку; его выдержка, как и уголки губ, от безумия распарываются и расходятся трещинами, потому что с каждым скольжением туда-сюда ему хочется войти, и сразу во всю длину, чтобы она закричала и зарыдала пуще прежнего, но в равной степени Хидану нравится наблюдать за её моральным падением. У неё белки все в кровавую сеточку, и в глазах отчаянная безысходность, и она даже не дрыгается под ним совсем — так ведут себя сломавшиеся или, напротив, дураки, решившие встать на колени, чтобы выжить. — Сдалась или смирилась? — интересуется Хидан, проталкиваясь внутрь. Он делает это медленно, позволяет прочувствовать каждый миллиметр и каждую венку. Саори шипит, цепляется за его плечи ладонями и жмурится. Она так сладко всхлипывает и так отвратительно и жалко выглядит в этот момент, когда как совсем недавно отчаянно боролась с ним, выглядя при этом как непокорённая воительница, что, кажется, он готов кончить прямо сейчас, даже не войдя до конца. Потому что он покорил её, как покорял деревни до неё. Он заклеймил её и взял то, что по праву его. Вся её воля в его ладонях, и одним сжатием кулака он может оборвать всё, что имеет для неё значение. У него над ней власть непомерная, но Хидан не спешит ломать её хрупкий позвонок или рвать влагалище от нетерпения, нет. Хидан собирается выжать из неё всё, что она может ему дать. Каждую эмоцию, каждую слезинку, каждый вдох-выдох-стон-крик. У него игривое настроение, иначе бы все сопутствующие мелочи его не волновали. Он бы даже не задумывался, он бы просто делал так, как велит жажда крови, циркулирующая в его теле. Но Хидан сейчас — сытый хищник. Играется с едой, забавляется, но не ест. Саори везунчик. Но Саори не чувствует себя везунчиком, когда его член проталкивается внутрь всё дальше, а болезненных ощущений становится всё больше. Она тихо мычит, прерывисто дышит и продолжает впиваться ногтями в его кожу. А потом он неожиданно останавливается, оказавшись в ней лишь наполовину. Саори приоткрывает глаза и видит перед собой расплывающееся пятно. Слёзы мешают миру обрести чёткость. — Не хочешь поблагодарить меня, а? — довольно скалится отступник, нависая над её лицом. Она невольно сжимается, чувствуя в его вопросе подвох. Спасибо ему, блядь, за что? За то, что насилует? Или за то, что насилует медленно? Саори не знает, что было бы для неё лучше: мгновенная вспышка боли или такое медленное растяжение её девственных стенок под его напором. Потому что если бы он вошёл быстро, ей бы некогда было думать о том, насколько она никчёмна. Сейчас, принимая в себя его член, Саори чувствует себя предателем собственной Деревни. А предательство она не простит даже сама себе. — Спасибо, — в тоне ни капли благодарности. Едкая желчь и холодная ненависть. Хидан смеётся отчего-то злорадно, прежде чем в отместку за её тон с силой двинуть бёдрами, одним толчком полностью загоняя себя в неё. Саори вскрикивает, слёзы с новой силой заливают щёки и затуманивают зрение, резкая боль пронзает низ живота, а после, словно электрические паутинки, расходится по всему телу. От непонимания, куда себя деть от этой боли, Саори вцепляется в его лицо, царапается, пытается залезть пальцами в глаза, чтобы дезориентировать его хотя бы на мгновение, чтобы он больше не двигался. Саори пытается отстраниться, пытается отползти, упереться коленями, она пытается сделать хоть что-нибудь, чтобы перестать чувствовать такую жгучую боль, но ничего не помогает — Хидан не позволяет ей пошевелиться. — Только не говори мне, что тебе больно. А как же: Я же куноичи! Мы умеем приспосабливаться и… че ты там ещё трындела? Заглохла, девка? Он ведёт языком по её мокрой щеке, слизывая слёзы, прежде чем, не дав ей привыкнуть, начинает двигаться. Резко, размашисто. Грубо. Саори оказалась права — когда так больно, мыслей в голове совсем нет. Хидан полностью выходит из неё, а затем полностью толкается обратно. Она чувствует, как что-то внутри неё надрывно рвётся и кровит, и старается не думать о последствиях такого животного спаривания. Впрочем, а чего она ожидала от такого, как Хидан? Он и есть животное, и повадки его подобны нутру — животные. Хидан укладывает огромную ладонь на её рот и давит; её голова вжимается в землю, его сила почти ломает ей челюсть. Она звучно щёлкает, как и кости в её руках, когда она прикладывает оставшиеся силы, чтобы отодвинуться самой или оторвать его руку от своего лица, но у неё, очевидно, ничего не выходит. Зато у неё глаза от напряжения краснеют так, будто занюхала самый сильный сорт, но ведёт её отнюдь не от кайфа. От боли. Такой, что хочется сдохнуть. Хочется стереть происходящее, проснуться, забыть, как страшный сон, то, что он делает с ней. Саори сдаётся и, не глядя, касается его щеки, не бьёт, не царапается — просто касается. Дрожащие пальцы задевают край его распоротых в усмешке губ. Хидан останавливается. — Убери. Он позволяет ей говорить, когда убирает руку. Он позволяет, но она не может — острая боль пронзает не только низ живота, но и зубы, щёки, сильно прикусанный язык. Он кровит и щиплет во рту. Саори отчаянно мычит и начинает плакать так, как никогда раньше не плакала. От обиды, боли и сожалений. Мама говорила не идти в шиноби, отец, наоборот, был горд за дочь, решившую пойти по стопам своего знаменитого отца. Интересно, будет ли он так же горд, когда узнает, что вместо того, чтобы поймать преступника, его драгоценная дочь позволила лишить себя чего-то столь ценного. Бракованная. Испорченная. Таких замуж не берут. Такие нигде не нужны, кроме разве что на службе. Рабочая сила — вот кто она. Просто очередная бездушная машина, тело, функционирующее по сводам предписанных Деревней правил. — Мне больно… — едва проговаривает Саори, проглатывая гордость. Её снова тянет блевать, горло оплетает премерзкий привкус отчаяния, но от ужаса желудок сжимается так сильно, что на языке проступает лишь едкая желчь. Хидан видит, как бледнеет её кожа и тускнеют глаза. Видит, что цепляется она за него уже не в попытках выбраться, а чтобы пережить боль. Он давится лающим смехом, прежде чем выходит из неё и рывком переворачивает к себе спиной — отбирает у неё последнюю надежду забыться. Саори тихо вскрикивает и вплетает пальцы в тонкие стебельки росшей под её телом травы, чтобы устоять на четвереньках. Комки сухой земли неприятно забиваются под ногти. Он игнорирует её попытки устоять — полностью наваливается, лишая подвижности и последних крупиц кислорода. Прижимается везде — ногами, бёдрами, грудью. Дышит ей в шею, когда снова оплетает ладонью рот; трётся. Его член скользит меж складок, безбожно обезображенных кровавыми сгустками. Кровь использует как смазку, и ему абсолютно плевать, что к её коже липнет грязь, что заниматься сексом на земле опасно по целому ряду причин — потому что его эти причины не интересуют. Его интересует погоня за собственными желаниями, которые переполняют тело и прорываются сквозь движения, кожу, резкие выдохи. Она под ним не в состоянии нормально функционировать, когда он снова входит и начинает двигаться. Её трясет, словно эпилептика, пока шлёпающие звуки его бёдер рушат последнюю стену выдержки. Она заливает слезами его руку, боль в теле настолько сильна, что в глазах темнеет. Саори периодически отключается, но всё равно возвращается в этот кошмар наяву, когда Хидан тянет свободную руку ниже, под её тело, и вжимается пальцами в клитор. Её прошивает резью настолько, что она визжит, благо — его ладонь как гарант заглушения постороннего шума. Как бы ему ни хотелось заставить её громко кричать, где-то там шастают её дружки-коллеги, которые могут лишить его веселья. А они ещё не закончили. — Больно… — Саори повторяется, скулит надрывно, пока он крепко впечатывается в её шею щекой и хрипло, протяжно стонет туда же; жар его дыхания распарывает кожу. Его движения становятся быстрыми, почти лихорадочными, когда он начинает гнаться за разрядкой — она на периферии чувств вяжется потребностью вытрахать из неё жизнь, вцепиться зубами в глотку и вырвать синие линии пульсирующих вен из-под кожи. Саори больно. Больно-больно-больно. Но это ебучее больно и не передаёт всего спектра ужаса и агонии, которым подвергается её тело. У неё горло воздухом стягивает, заставляет давиться собственными слюнями, а в конце организм всё-таки не выдерживает — она сблёвывает прямо под себя желчь вместе с склизкой водой (хорошо, что перед заданиями не ест). В ушах шумит пульс, каждую клеточку тела ломит, вокруг всё размыто — перед глазами Саори вяжет так же, как и во рту. — Кончить внутрь? Заполнить твою тугую щель своей спермой, а? Давай же, куноичи, можешь решить. Или в рот? Если спущу в рот, всё должна проглотить, сможешь? — с его уст с придыханием выползают ядовитые змеи, очередной вспышкой страха оплетающие шею. — Нет… нет, пожалуйста… — Пожалуйста, что? Внутрь или в рот? Хотя… я могу кончить тебе на лицо. Выбирай, пока я не выбрал сам, — в каждом его слове давление, в каждом вздохе — приближающийся финал. Хидан двигается в ней как одержимый, мышцы на его прессе натягиваются, горло сжимает спазм подкатывающего удовольствия. В моменте передумав заканчивать в этой позе, Хидан рывком поднимается с её тела, тянет её бёдра на себя — впечатывает с такой силой, что Саори снова издаёт звук, отдалённо похожий на крик. Отступник сильнее раздвигает окровавленные ляжки и смотрит вниз, на слияние двух тел; смотрит, как его член полностью, с пошлым хлюпаньем исчезает в ней. Она утыкается лицом в землю, грязные и мокрые волосы ручейками прилипают к вспотевшей коже шеи и плеч, губы покрываются трещинами и кровят, и она не может думать рационально, чтобы ответить. Ей без разницы, куда он кончит, главное, что кончит — и тогда она наконец выдохнет. Спасение эфемерной мыслью проскальзывает меж голых лопаток и стремится прочь, потому что спасения от этого — нет. Она выживет, — уже выжила, — а дальше что? — Если на лицо или в рот, вернёшься домой голая, вся измазанная в моей сперме. Если внутрь, я, так уж и быть, сжалюсь и одолжу тебе свой плащ. Как тебе? Теперь проще выбрать? — Хидан сжимает её талию с такой силой, что кожа под его ладонями лопается. Смеётся задиристо, не давая выбора. Потому что ему плевать на то, что она скажет — он уже и без неё всё решил. — Нет… — Саори едва дышит, когда Хидан наконец достигает разрядки. Он толкается в неё последний раз и замирает, хрипло простонав. Она чувствует, как внутри разливается обжигающее тепло, и её снова мутит. От омерзения и бессилия. Спустя несколько минут Хидан выходит. Ещё некоторое время удерживает её на весу, разглядывая — буквально видит, как пульсирует у неё между ног от боли, как кожа её испачкана смешением крови с его спермой. Когда он отпускает её, Саори безвольно валится на землю, поджимает под себя ноги и цепляется грязными сломанными ногтями за свои плечи. Её тело дрожит так, будто она на грани предсмертной агонии. Саори убеждает себя, что всё закончилось, он больше не над ней и не в ней, но легче от этого не становится. У неё сознание мутится, но она удерживается на плаву на чистой силе воли и желании сбежать, оказаться дома, принять ванну и смыть с себя грязь. Имаи пытается подняться, но внутри всё со скрипом натягивается, пружинится, бьётся о нервные окончания острыми вспышками боли. Шумная отдышка мешает сконцентрировать слух на окружающем мире, дрожащее тело — обрести опору. Она неуклюже приподнимается на руках, перекладывает вес на бёдра — садится и только тогда поднимает голову, чтобы осмотреться. Хидан стоит чуть поодаль и тянет довольный оскал, оглядывая её с ног до головы. Подмечает каждую деталь, каждую родинку, каждую царапину, укус, синяк. Он испачкал чистый холст, осквернил святилище, опорочил невинность. От этого вкуснее и острее — от осознания, что его она точно запомнит надолго. О, Саори определённо никогда его не забудет. И он даже отпустит её, не потому что великодушный, а потому что со смертью придёт свобода, а она её не заслужила. Хидан до ебучего злопамятный, оттого позволит ей доживать жизнь в собственном Аду. Потому что именно он обеспечил ей этот Ад. Имаи Саори возненавидят. Её лишат всего ею нажитого за связь с разыскиваемым преступником, с целым членом Акацуки. Её никто больше не захочет — молва пойдёт намного дальше Листа; уж Хидан знает, насколько быстры и злы чужие языки. Он лишил её будущего, лишил гордости, лишил семьи. Как плевок в лицо и душу — накидывает поверх её дрожащих плеч свой плащ. У неё нет выбора, если только она не хочет наткнуться на других шиноби полностью обнажённой. Ей придётся вернуться в Деревню, им помеченной. Хидан бы посмотрел на это представление. Саори тупым взглядом смотрит на свои плечи, которые обтягивает чёрная ткань. И ей плевать, что это вражеская вещь, потому что ей холодно — кожа покрывается острыми мурашками, нервы больше не греют. Она кутается в плащ и, чуть пошатываясь, поднимается на ноги. Саори не представляет, как сможет дойти, ведь ей сложно даже дышать, а сделать шаг вообще кажется смертельно опасным. — Круто повеселились, но мне пора валить. Плащ потом вернёшь, — лениво салютует Хидан. — Вернёшь?.. В каком смысле «потом вернёшь»? — Саори поздно догоняет недвусмысленное значение его, казалось бы, бездумно брошенных слов. — Когда в следующий раз встретимся, Сао-о-ори. Ты же обещала меня убить, помнишь? Или я настолько хорошо оттрахал тебя, что ты всё позабыла? Я напомню. — Хидан услужливо пересчитывает услышанные ранее угрозы, загибая пальцы. — Взорвёшь, сожжёшь, вырвешь глаза и скормишь их воронам. Тут уж постараться придётся. Он игриво подмигивает, и, прежде чем успевает исчезнуть с глаз, Саори слышит, как ветер доносит до слуха обречённое Увидимся, куноичи.