Сказка одной ночи

      Кромешную темноту, словно кинжал, разрезал тонкий луч света, и грозный голос приказал:       — Выходи! Ты свободен.              Пленник просочился изнутри наружу сквозь узкую щель и наконец-то расправил широченные плечи. Конечно же, годы заключения в крохотной полости, сокрытой под рубином золотого перстня, не доставили его гигантскому телу неудобств, ибо было это тело не человека, а дива. Но от яркого света по старой людской привычке он все же зажмурился.       — Всенижайший милует тебя, Варэна, — провозгласил див-визирь, пряча перстень в складках одеяния. — И возлагает надежды на то, что отныне ты будешь беспрекословно следовать своему предназначению.       — Повинуюсь Всенижайшему! — проскрипел Варэна. Будь он человеком, попросил бы попить, чтобы промочить иссохшее горло. Но дивам вообще-то не нужны ни вода, ни пища. — Какова Его воля, о, почтенный визирь?       — Воля Его неизменна — ты должен соблазнять и пленять невинных дев, чтобы становились они женами дивов и приносили во тьму их потомство. — Див-визирь нахмурил высокий гладкий лоб, лишенный бровей, и строго глянул на освобожденного. — В прошлый раз ты не справился и был за это наказан заточением, и продлилось оно три тысячи лет. Хорошенько поразмысли, прежде чем ослушаться вновь.       — Трех тысяч лет мне вполне хватило, о, визирь! — воскликнул Варэна.       Будь он человеком, покрылся бы с ног до головы мурашками. Но дивы не чувствуют страха. Лишь подумал: целых три тысячелетия! Это что там нынче за девы? Они и раньше-то не особо его привлекали, а уж теперь…       Но Варэна послушно пал ниц и согнулся в почтительном поклоне перед ближним приспешником Всенижайшего.       — Я тотчас займусь этим, почтеннейший из почтеннейших! — торжественно изрек он.       Слова дались ему легко, но это было даже не полдела. Оставшись один, Варэна тяжко вздохнул. Дивы не могли ощущать тоску, им были чужды сомнения или доброта. Но перед тем, как быть заточённым в перстне, он побыл дивом всего ничего, чтобы сполна ощутить в себе всю их лютую жестокость или ледяное хладнокровие, непомерную гордыню или тягу вкусить людской плоти.       А тем более — желание соблазнять дев.       Еще каких-то три тысячи лет назад был он простым парнем, сыном лавочника, который на свою беду однажды влюбился в царевича и возжелал его. Иной, не обделенный благоразумием муж на его месте почел бы за великое счастье всего лишь издали лицезреть прекрасноликого царевича во время его выездов в нижний город. И поначалу Варэна так и делал, пока однажды не отважился броситься под ноги белоснежного скакуна царевича. За свое отчаянное безрассудство, принятое юным повелителем за божественное почитание и поклонение, он был вознагражден рубиновым перстнем с изящного изнеженного пальчика.              Иной, имевший хотя бы толику благоразумия, в этот раз точно унял бы свой пыл и радовался щедрому дару, пряча подальше от людской молвы свои потаённые чувства. Но, видать, не благословили боги Варэну сим благом. Или вожделение его было столь велико, что затмило разум, но в одну из ночей пробрался он в покои своего «пери», чтобы признаться ему в любви и вкусить ее сладкий запретный плод. Ответ возлюбленного узнать ему было не суждено, как и взглянуть на него ближе, чем обычно: стражники, охранявшие безмятежный сон царевича, скрутили Варэну, вытащили под стены дворца и так отходили палками, что там же и простился он со своей недолгой жизнью.       Но случилось так, что душа его, терзаемая неутоленным желанием, не упокоилась. Вместилищем ее стал подаренный царевичем перстень. А сам Варэна возродился между миров, — ни раем, ни адом, ни землей то место было не назвать, — в уродливом обличье дива: хвостатое тело, подобное человеческому, но куда большего размера и силы, на голове рога, островерхие уши и грива жестких волос, напоминавших конские, на руках безобразные когти, во рту — кривые кабаньи клыки. Вдобавок он оказался способен на нехитрое колдовство, чтобы пленять смертных.       В наказание за земные искушения плоти стал он дивом похоти и получил имя Варэна.       Но невезение не покинуло Варэну и в новой жизни. Вместо того чтобы исполнить наказ Всенижайшего и соблазнить деву, едва очутившись среди смертных, он вновь поддался запретной страсти — густо подведенные краской глаза чернее ночи, загорелая бархатная кожа и звон серебряных браслетов на тонких запястьях юноши-раба пленили его. И пусть на сей раз не было места любви — чистой и горячей, лишь похоть грязнее лужи, помноженная на его силу и магию дива, Варэна снова потерял свою рогатую голову и позабыл обо всем. Но не успел он опутать чарами вожделенную жертву и одурманить ее разум, чтобы немедля овладеть, как был перенесен назад во владения Всенижайшего. А после заточён во вместилище своей падшей души на долгие тысячелетия…       Варэна снова вздохнул, медленно и глубоко. Кого волнует, что к девам он равнодушен? Так же медленно он выдохнул, прикрыл огромные, похожие на плошки, глаза и обратил взор вовне — в мир людей. Мелькнули редкие огоньки погруженного в сон селения. Повезло: в той части, куда пал его выбор, была ночь — время дивов.       Маленькое окошко с хилыми деревянными рамами, за которым теплится свет ночной лампы. Покрывала неокрашенного льна над кроватью, а за ними — тонкий силуэт в легких одеждах. Волны длинных волос под полупрозрачной накидкой… Дева!       Варэна собрался с духом и шагнул вперед, на сухой песчаный пол маленькой спальни. Вообще-то дивы не должны роптать, с их-то мощью и силой, но он вдруг на мгновение оробел и затаился в тени одного из углов. Но потом, осмелившись, вышел к хозяйке комнаты во всей красе — огромный, нагой, рогато-хвостатый — и приготовился наложить на девушку чары безмолвия, если вдруг она закричит.              Но девушка, совсем еще юная, только тоненько пискнула и стыдливо прикрыла половину лица накидкой. Глаза же ее так пытливо глядели на Варэну, что великий стыд обуял и его. Он прикрыл нагую промежность широкими ладонями и попятился обратно в тень, намереваясь улизнуть в свой мир.       — Ты кто? — звонким голоском, не таившем и тени страха, спросила девушка. — Какой-нибудь демон, да?       — Всего лишь див, прекрасная пери, — ответил Варэна, воодушевленный ее смелостью. Раз уж это невинное дитя его не страшится, то и ему негоже показывать перед ней свой трепет.       — Ого, див! А что ты делаешь у меня в спальне? — Девушка отпустила накидку, и Варэна увидел ее личико, и впрямь сравнимое с красотой вечно юных пери. О такой жене мечтал бы любой див. Но не Варэна. Через себя ведь не переступишь.       — Не бойся, моя пери, я не причиню тебе зла. Я ухожу, — произнес он грустно.       — Я и не боюсь, хоть и впервые вижу дива. — Девушка на мгновение замялась. — Не уходи, пожалуйста. Скажи, как тебя зовут.       — Мое имя Варэна. А как зовут тебя, о, прекраснейшая из прекраснейших? — спросил он.       В ответ девушка смешно фыркнула:       — Слышала бы тебя сейчас моя сестра! Эта вредина все время твердит, что я дурнушка, и замуж меня никто не возьмет. А если возьмут, то калым будет в одну медную монету, большего я не стою. Меня зовут Айгюль. Рада познакомиться с тобой, Варэна.       — И я с тобой, прекраснейшая.       — Ты какой-то грустный. — Айгюль коснулась ладошкой кровати, приглашая его сесть. — Почему?       Варэна осторожно сел, подтянул к груди колени, чтобы спрятать за ними наготу, и сказал:       — Я не выполнил своего предназначения. Не соблазнил невинную деву, то есть тебя, и не перенес в мой мир, чтобы ты вышла замуж за дива.       Айгюль снова фыркнула, в этот раз возмущенно:       — Почему обязательно нужно замуж выходить? Может, я не хочу.       — Чего же ты желаешь, о, Айгюль? — спросил ее Варэна.       — Учиться хочу, путешествовать. Свободы хочу! — вздернув вверх острый подбородок, заявила Айгюль. — И мужа сама хочу выбрать.       — Свободы и я хочу, — вздохнул Варэна. — Но меня снова ждет заточение в перстень.       — О, это как с джиннами, да? — воскликнула девушка. — Только джинн пленник лампы, а у тебя перстень. Так тебе нужно этот самый перстень похитить, отдать кому-то, и тебя освободят.       Варэна не знал, кто такие джинны, но подумал, что это несправедливо — держать каких-то несчастных в плену. Но разве див может знать что-то о справедливости или сочувствии?       — Чтобы похитить его, мне нужно вернуться не с пустыми руками, — пробормотал Варэна и еще сильнее сник.       — А можно сделать так, будто здесь тебя одолели? — не унималась Айгюль. Словно она во что бы то ни стало вознамерилась помочь незваному ночному гостю. — Помешали бы исполнить наказ?       — Если колдовство будет сильнее моего… — Варэна задумался. Попробовать стоило, но стало боязно. — Или можно наложить на меня мои же чары на остаток ночи. Но… Ты не причинишь мне вреда, пока я буду бессилен, о, добрейшая Айгюль?       — Нет, что ты. Просто посижу с тобой, пока не наступит утро, — заверила его Айгюль. — Хочешь, почитаю тебе что-нибудь?       — Только не священные тексты, молю тебя, прекраснейшая. — Варэна ухмыльнулся, а Айгюль тихонько рассмеялась.       — Я украла у сестры одну книжку. И в ней совсем не священные тексты.       Девушка достала из-под тонкого матраса потрепанную книгу, поудобнее уселась и раскрыла ее.       — Сначала чары, — напомнил Варэна. — Сможешь повторить, о, прекраснейшая?       Он медленно произнес заклятие обездвиживавших пут. Для ушей человека оно наверняка прозвучало сущей тарабарщиной. Но Айгюль была не только красива, но и смышлёна не по годам: она с легкостью запомнила заклинание и смогла повторить его без единой ошибки. Массивное тело Варэны тотчас опутали легкие как паутина, но прочные нити, не дававшие пошевелиться. Рот его тоже оказался завязан — по случайности он добавил и чары безмолвия.       — Ты как? Все хорошо? — спросила Айгюль, с опаской разглядывая итог неведомого колдовства.       Варэна уверенно кивнул: дивы ведь не чувствуют неудобств, где бы ни очутились.       Айгюль начала читать, и время остановилось…       — Сказал я: «О, кипарис высокий и прямой, дай мне персик!» А Хассан рассмеялся и сказал: «О, Мустафа, на кипарисе не растут плоды!» И мы провели с ним ночь в блаженстве, и наши тела переплетались, а моя источавшая жемчужные слезы плоть вновь и вновь жаждала вкусить его сладкий плод. Я целовал белизну его шеи и пил вино из его темно-красных губ, пока уста рассвета не улыбнулись нам…»       Была ли это сказка или быль, безмолвный Варэна спросить не мог, но заворожено внимал каждому слову девушки, а неугомонный дух его метался внутри, пока не сорвал с сомкнутых губ громкий стон.       Айгюль замолчала и сонно прошептала:       — Варэна, ты так всех перебудишь! — Она подняла глаза от книжки: черный бархат неба за окошком сменился синим, алмазы звезд давно погасли, а серебряный лик луны стал бледнее. — Ой, уже утро. Ты… плачешь?       Дивы ни в коем случае не должны лить слезы, но Варэна чувствовал, как жгучая соленая влага орошает его щеки. Айгюль осторожно коснулась пут на его лице, и чары тут же спали.       — Бывает ли такая сладость и нега меж мужами? Он говорит: «Не думай, что моя любовь к тебе это грех и зло… Знай, что эта страсть к тебе — одно из величайших достоинств и лучшее из благочестивых деяний!» Но разве не запретны они в людских глазах? — спросил он. А потом воскликнул, не дав Айгюль и слова молвить в ответ. — Я знаю, для чего нужна свобода! Я тоже хочу вкусить этой сладости. Украду перстень, даже если придется томиться в плену еще три тысячи лет.       — Через три тысячи лет меня уже не будет, — уже засыпая, произнесла Айгюль и прикрыла ладошкой широкий зевок. — Лучше давай сделаем это побыстрее.       Она опустилась на подушки и тут же уснула. Варэна укрыл девушку краем покрывала и, перед тем как вернуться в свой мир, прихватил оставленную ею на кровати книгу. Читать он не умел и будучи человеком, но подумал о том, как, прижимая ветхий томик к своей широкой груди, будет вспоминать услышанную этой ночью историю чьей-то нежной любви.