мы снова не в ресурсе (по причине ненаход)

гию грызёт ногти вместе с облупившимся лаком. ошмётки чёрной пленки прилипают к зубам, застревают между ними, под дёснами, и это противно, их не получается поддеть языком, они шершавые, вроде безвкусные, но интуитивно горькие. гию стреляет глазами от потолка к полу и обратно. у неё чешутся и ноют кости, их нужно поскрести, а потом истолочь в порошок и снюхать желательно. скакать через заборы и балансировать на одной ноге уже не хочется, но всё равно какой-то проводок выбился из изоляции и время от времени напоминает о себе, стреляя чуть выше атланта. её конкретно коротит. она слышит, как ходят часы, слышит, как течёт вода в батареях, слышит белый шум в собственной башке. санеми собирает мятые купюры в стопку, монетки в горку и снова пересчитывает их. — без малого пять тысяч. гию дёргает щекой и пытается усмехнуться. так неправдоподобно. так криво. так, как всегда. — без малого — это как, санеми? ты можешь нормально сказать? — четыре семьсот шестьдесят три, если тебе угодно, — санеми раз пятнадцатый за утро поджигает свою сигарету с убийственным запахом палёной свиной щетины, — по тысяча триста восемьдесят один рубль на каждую. а оставшийся рубль, — она раскручивает монетку на затёртой клеёнке столешницы, — в копилочку. мы же взрослые, надо финансовую подушку иметь. хрипло смеётся. безнадёжно, это больше похоже на рыдания. гию передёргивает. она снова останется чистой. не то чтобы по своему желанию. три месяца словно в бесконечном ненаходе, на самом деле просто-напросто гию не безрассудная. она благоразумно не будет сливать последние средства на стафф. она уверяет санеми, что завязала навсегда, сама точно знает, что это только пока не появятся деньги. санеми верит, но словно нутром чует истину. полгода собирается менять место работы, полгода откликается на все вакансии с окладом выше имеющегося, полгода отчаянно игнорирует все звонки от потенциальных работодателей. она не ленивая, она просто боится и ей немножечко всё равно. и она не маленькая, она просто глупая. она просто, как ещё сотни других детей из бедных семей, финансово неграмотная. она скупает литрами моющие средства типа по акции, а потом не убирается дома месяцами. оставшиеся деньги делит с гию и свою часть закономерно тратит на горькие-горькие, вонючие, противные сигареты и нежные, сладкие, приторные конфеты в ярких фанатиках, которые ворохом лежат у нее под подушкой и в верхнем ящике тумбочки. ей нормально. а гию стыдно-стыдно-стыдно. не за неё, за себя. стыдно, что она врёт, что завязала. стыдно, что она, как всегда, не в потоке и не в ресурсе, мотивацию надо поднять, но не получается. она не имеет права открывать рот в сторону незрелой импульсивной санеми, которая с горем пополам, но финансово вывозит их обеих. потому что сама не работает, сама по-человечески не выбиралась из дома где-то месяц, или два, или пять (ларёк у дома не в счёт). её хватает только на то чтобы вытирать пыль и более-менее грамотно тратить номинально, но все же свою половину бюджета. потому что она зрелая, умная и рассудительная. и с ломкой. а санеми без ломки, но глупая, инфантильная и агрессивная только тогда, когда это совершенно точно мешает нормально жить. она, как взрослая, ходит на работу и исправно платит за коммуналку, и, как маленькая, перессорились со всем окружением и всякими умными дядечками, готовыми взять её на нормальную зп, не на ту, которой едва хватает двоим на свести концы с концами и растягивать пять тысяч до аванса. она лежит на грязном полу своей грязной головой и снова курит. пепел опадает то на лицо, то на вытянутую майку. она похожа на драную овцу. овечку. гию проводит трясущимися пальцами по её белым и даже немного волнистым волосам, несмотря на куцую длину сбитым в колтуны, потому что она не привыкла расчесываться нормально. гию выбирает из пушащихся прядей пепел и тихо шепчет: — когда это закончится? глаза у них по-разному дёргаются и по разным причинам красные, они по-разному шмыгают носами и по-разному сцепляют пальцы. одинаково усмехаются. — нескоро, гию. зато запомнится надолго. не в потоке. не в ресурсе.