nerede

      «Какого роста?», — спрашивает Кемал, тут же вдогонку кидает дурацкий стикер.       «Не помню», — быстро печатает ответ Адем. Бросает в рот жвачку и хватается за перила, легко влетая в автобус. Он весит чуть больше, чем батон хлеба, если верить завереньям отца. Завидный жених среди молоденьких турецких тусовщиц: в своих единственных кроссовках от найк, омерзительно скрипящих при ходьбе по скользкому мрамору, в чистой белой футболке и пляжных шортах; всё остальное у него либо в пятнах, либо прожжено сигаретами, либо просто рвань.       «А волосы какого цвета?», — не унимается приятель. Ещё бы он мог — это первое свидание Адема с девчонкой из столицы. Стамбульские цыпочки — хороший трофей, они белые, образованные, ухоженные. Достойная партия для Адема, выросшего среди банановой рощи и полжизни посвятившего себя туризму, но не уподобившегося сельской натуре своих братьев.       «Тёмные», — быстро печатает ответ, затем долго листает последний альбом Бен Феро, выбирая подходящий трек. Музыка для Адема — единственная отдушина в этом Аллахом забытом месте. Не сыскать в Турции более дикого для жизни кусочка земли, ну, разве что в горах. Но даже Адем со своими установками туда не сунется, всё это может плохо кончиться.       «Стройная?», — очередной вопрос от неугомонного Кемала, и очередной молниеносный ответ Адема:       «Да».       Предел мечтаний любого вообще чувака. Но есть одна проблемка — Адему это всё не упало. Голова у его новой знакомой забита всякой хренью: биржа, недвижимость, зелёные растения, мебельные магазины, фирменные тряпки, роскошные отели, знаменитые рестораны.       Адем думал, что они будут говорить о музыке, хобби, чём-то таком. Или, может, новая подружка бросится ему на шею, истерзанная годами желания. Но напрасно. Конкретного она сказала только одно: она не против, чтобы Адем заменял ей подружку во второй половине дня.       На протяжении всего обеда новая знакомая Адема не спускала глаз с мобильника, нервно теребила сигарету, крутила её туда-сюда в пепельнице. Слушала его болтовню с тоской во взгляде, безо всякой заинтересованности; подперев подбородок рукой и вздернув узкие брови, она будто ждала, что Адем и сам поймёт неуместность своих рассказов о пьяных безотказных туристках, и о том как у них пробило судно на рыбалке.       «Выходи», — пишет Адем и выключает телефон, который прячет на дне кармана.       Автобус медленно подъезжает к концу бульвара Мендерес. За грязными окнами показываются первые обваленные дома, раскалённые жалящими лучами солнца разбитые дороги, торчащие из выжженной земли ветки каперсы.       — Тормози, дядя, — кричит Адем и как ненормальный тычет в кнопку для экстренной остановки.       Водитель неохотно жмёт по газам и автобус медленно притормаживает на пустыре. Адем встаёт перед Кемалем, уткнувшись носом в оконное стекло. Он высовывает язык, там у него как раз свежий прокол. Кемал вскидывает руку и выставляет средний палец, терпеливо ожидая снаружи. Он уже привык, что его кореш любит шокировать публику.       Двери лениво расходятся в разные стороны. В лицо тут же ударяет духота и запах топлива. Адем выходит как на красную дорожку: развязно и чуть пошаркивая. Кемал хватает его за шею и подтягивает к себе.       — Здорова, — говорит, ерошит короткие кучерявые патлы Адема и подталкивает его к заброшке. За парнями увязывается местный сторожила — добродушный пёс Убус, что волочится за ними, поднимая хвостом осевшую пыль. Ему жарко, и от жары не спасает даже тенёк. — Как всё прошло?       — Да так, — отбрыкивается Адем, кидает взгляд на своего друга.       Кемал одет во все чёрное, с дыркой на носке и в тряпичных выгоревших кедах, выглядит вполне сносно. — Не моего уровня.       — Извини, конечно, но от тебя это особенно интересно слышать.       — Да не о чем нам было разговаривать, понял? Она городская. Они там все чиканутые.       — Понял. Она хотела иметь своего Алааттина Чакыджи по выходным? Большого уличного дикаря — подружкам на зависть.       — Походу всё так.       Просторный подъезд заброшенного дома весь в разбитых зеркалах. Задумывался такой дизайн для визуального увеличения пространства, ну и чтоб добропорядочные люди могли оглядеть себя с головы до пят, прежде чем показаться обществу. Теперь же под ногами только и слышен хруст битого стекла, а в отражении уродливые и искажённые лица, которые, в действительности, у парней весьма смазливые.       — Отошёл, Убус! — Выкрикивает Кемал. Пёс пятится назад и со скулежом выбегает на улицу, но продолжает преследовать ребят, огибая битое стекло снаружи.       Иногда Адем думает о том, чтобы всё тут прибрать, раз уж они столько времени проводят на этой заброшке. Но с заходом солнца его инициатива куда-то исчезает, наверное, они с Кемалем курят слишком много гашиша.       Как только парни выходят на внутренний дворик, Кемал дёргает за ручник и опускает навес, под которым их уже ждут два пластмассовых лежака и такой же низенький стол. Кемал достаёт из рюкзака две бутылки пива, ставит на стол, Адем кидает туда же пачку сигарет и небольшой свёрток с "целебными травами".       — Хорошо, — выдыхает Кемал, падает на лежак и нетерпеливо хватает пиво.       — Жарко, — буркает Адем и садится на соседний лежак, не снимая солнцезащитных очков. Его глаза в последнее время слишком восприимчивы к солнечному свету, но у него нет ни денег, ни времени для похода к врачу.       Он берёт пиво, которое Кемал милостиво вскрывает для него о металлическую торчащую арматуру поблизости.       Убус к этому моменту находит для себя удобное и прохладное местечко под тем же навесом. Ветерок, тянущийся с гор, приятно обдувает тела, опустившиеся к земле.       — Отец хочет, чтобы я перебрался в горы и занялся там сельским хозяйством, — делится последними новостями Кемал.       — Будешь целый день поле пахать?       — Всё лучше, чем собирать бананы, — хмыкает Кемал. Он тычет пальцем в банановую рощу напротив, что принадлежит мужчине, на которого работает его отец. За этих недозревших ублюдков Кемал отвечает головой, днём и ночью он следит, чтобы никто не повредил и не украл богатство его хозяина. Когда-то давно этим же занимался Адем, но быстро смекнул, что на туризме можно поднять чуть больше. Хотя Адема и бесят русские кретины с бокалами в руках, что брызгают слюной, от русских девчонок он в восторге: толика вульгарности в каждой второй обещает, что в постели она хороша. Но до постели у Адема редко доходит — он быстро теряет связь с блондинками, те жаждут разговоров и душевного общения — когда Адему от них нужен только кэш и секс. Скупо, расчётливо и бессердечно — романтики хватает лишь на одну ночь, и то если девчонка классная и безотказная.       — Ничего не хочу, — громко, от всей души сокрушается Кемал, затем делает несколько хороших глотков пива и встаёт. Легко избавившись от футболки, он бросает её на ручку лежака, берёт пачку Адема и пихает сигарету в рот. — Хочу курить и весь день лежать на пляже, — Кемал хватает шланг и выкручивает кран до упора, пока в сторону бананов не хлынет струя.       — Ты можешь себе это позволить, — передёргивает плечами Адем и тоже закуривает. — Познакомить тебя с Хёсамом?       — Какой смысл? Я всё равно уеду.       Адем прислоняется к горлышку бутылки губами, вальяжно развалившись на шезлонге.       Когда он впервые прибился к Кемалю, им было по десять лет. Кемал казался ему фантастически тупым, но бесподобным внешне: рост, вес, лицо — у Кемаля было всё, чтобы идти и покорять столицу. Кемал ловил каждое слово Адема, от души смеялся с любой его отстойной шутки, везде таскал этого нефора с собой, чтобы Адем не оставался в стороне от социума. Кемал стал его покровителем, и до сих неустанно бдил, чтобы у Адема не было проблем — по крайней мере со сверстниками.       «Но скоро Кемал уедет», — напоминает себе Адем, скользя взглядом по долговязому, тело которого нетронуто ни одной татухой или проколом — лишь россыпь из мелких шрамов тянется по острому позвоночнику — следы от резкого роста. Кожа кажется бархатной, тёмной, как передержанный в печи хлеб — так и тянет укусить.       Адем приподнимается на локтях и говорит высоким голосом, хотя это смешно только в телевизионных комедиях:       — Раз уж ты сваливаешь, может проколем тебе сосок?       Наморщив лоб, Кемал оборачивается: водичка журчит, листва шуршит, кровь в жилах Адема бежит быстрее в ожидании пиздюлей.       — Чего? — Кемал кидает на кореша уничтожающий взгляд, Адем подначивает:       — Уф-ф, тебе слабо, так и знал.       Кемал отворачивается и мерно раскачивается взад и вперед, будто умом повредился, и молча мотает головой, типа тупая идея. Адем продолжает в том же духе:       — А у меня всё с собой как раз, и катетер, и спирт, и пирса. Хотел себе ухо пробить, но решил дождаться вечера.       — Пробей себе очко, — вздыхает Кемал.       Адем молчит, делая долгую затяжку, от которой печёт пальцы. Облако дыма устремляется в сторону Кемаля, заслоняя пристально-хищный взгляд его кореша. У турецкого табака ужасный запах и вкус. Адем часто стреляет у туристок курево, и самые вкусные сигареты, конечно же, у русских. Ведь весь мир Адема вкалывает ради того, чтобы несколько русских проводили время красиво, со вкусом, а потом возвращались на родину и делали вкусное курево, которое в следующем году окажется в его в кармане в качестве сувенира.       — Ну так что?       — Ничего, — Кемал огрызается. Его бесит ситуация, в которой он вынужден обороняться, выступая против сумасбродных идей друга. Тот непримирим, неугомонный отступник шариата, шестидесяти пяти сантиметровый кусок харама. Кемал, делающий всё как положено — слушающийся родителей и почитающий Коран, запрещавший аборты и секс до брака, работающий не жалея сил, регулярно совершающий намаз, исполняющий всё, что требовалось для того, чтобы иметь то, что нужно, — чувствует себя обманутым.       — Уверен?       Кемал смотрит в сторону Адема. Заглядывает прям в его паскудно прищуренные глаза и подносит шланг к лицу, обдавая себя холодной водой от самой макушки до подошв. Пока вода стекает по его темечку, он очень долго думает о чём-то своём. О простом, сельском, не переставая смотреть на Адема так, будто собирается плюнуть ему в лицо. Но не делает этого, а говорит с заминкой:       — Ладно, — закручивая проржавевший кран, — давай сделаем это.       Адем не какой-то там крутой пирсер, ничего подобного. На самом деле Адем колол что-то всего два раза за жизни — и то сам себе.       Зажав во рту сигарету и сощурив глаза, он достаёт из своей барсетки небольшой набор для пыток: запакованный катетер, спиртовую салфетку в упаковке и латексные перчатки, которые сразу же надевает, чтоб не испачкать.       — Ты же знаешь, что делать? — Кемал слегка волнуется, то бледнеет, то елозит на шезлонге, придвинувшись поближе к Адему. Тот пытается его успокоить, объяснить, что не первый раз чем-то подобным забавляется, хотя сам никак не может усмирить предательскую дрожь в руках.       Увидев иглу, Кемал не улыбается, не устремляется к ней, как снаряд к мишени. Напротив, непроизвольно ползёт назад. Адему даже приходится ловить его за затылок. Кемал всегда был трусоват — это помогает выживать.       — И этот человек голыми руками завалил быка, — уговаривает, — не ссыкуй, ну.       — Легко тебе говорить, — произносит с вызовом, выставив вперёд подбородок. Бравирует, хоть и побаивается.       Адем проводит ладонью по плоской груди, пытаясь поставить сосок. Кемал нервно вздрагивает и накрывает рот рукой. Его тянет поржать, и Адем кивком советует ему не сдерживаться.       — Расслабься, — вкрадчиво произносит Адем и упирается коленом в шезлонг. Он толкает Кемаля. Мягко. Пряменько на приподнятую пластиковую спинку, что начинает трещать под весом двух угловатых тел.       Вид Кемаля сверху-вниз... волнует что-то в междурёберье у Адема. Загорелое лицо друга ещё никогда прежде не оказывалось так близко.       — Знаешь, я не уверен...       Адем смотрит на его губы, пока тот говорит, и думает о том, как мог бы легко обследовать его рот языком прямо сейчас. Иногда Адем ловит себя на странных мыслях, когда оказывается рядом с Кемалем, но ни за что на свете ему об этом не расскажет, даже если его насмерть забьют камнями. В этом есть что-то постыдное, что-то грязное и неправильное, от чего ляжки и руки покрываются мурашками. И ничего с этим нельзя сделать... ведь с девчонками волоски не встают, как встают с Кемалем, и дух не захватывает и в половину.       Думая обо всём этом, Адем слегка бесится, и раздражённо хватает Кемаля за сосок двумя пальцами. Тот вздрагивает как смущённая девственница.       — Ты чё делаешь? — Кемал начинает дышать тяжело и часто от нервов, а его глаза горят от возмущения.        — Беру в заложники, — ухмыляясь, отшучивается Адем, и тут же легко дёргает рукой, высвобождая крохотную торчащую пимпочку. Кемал айкает. Адем достаёт катетер из упаковки и протирает место прокола.       — Твою-то мать, — цедит Кемал, мечется по углам глазами и умирает от страха. — Давай не будем, а? Давай не будем?       — Задержи дыхание, — чеканит Адем, и Кемал послушно вбирает в лёгкие чуть ли не весь воздух заброшки.       Аккуратным движением руки Адем пробивает сосок друга. Игла выходит с другой стороны нежной кожи, всё это сопровождается коротким скулежом Кемаля и эмпатичным подвыванием пса.       Адем шустро достаёт иглу и пихает в пластиковую трубочку кольцо.       — Готово, — докладывает, закрепив кликер. — С тебя сто лир.       — Обойдёшься, — шипит Кемал, потирая грудную клетку. Он с любопытством разглядывает первый в своей жизни пирсинг и пытается выдать интерес за брезгливость, но Адем слишком хорошо его знает. Он теребит висюльку друга, пока тот не отмахивается. Глаза с хитрецой, словно Адем готовит какую-то каверзу. Ему к лицу эта порочно-весёлая рожа. Девчонки таят от одной улыбки.       — Будешь вспоминать обо мне, где бы ты ни был. Только не снимай, хорошо?       — Блин, — с неохотой, — хорошо, — но всё-таки соглашается Кемал. Трёт шею, утомлённый панковской экзекуцией. Если его родители узнают об этом аксессуаре, то Кемалю не жить — мать отойдёт в сады Эдема, а отец пустит сына на люля. Но даже это не кажется Кемалю такой уж страшной перспективой. Куда печальней расставаться с лучшим другом неизвестно насколько и неизвестно когда. — Когда я уеду, обещай, что будешь отвечать на каждое моё сообщение.       — Прям на каждое? Уф, даже не знаю, — Адем поджимает губы, набивая себе цену.       Кемал почти закатывает глаза, но сдерживает негодование — вместо этого кладёт руку Адему на затылок и притягивает к себе рывком.       — Не выделывайся, — он неожиданно понижает голос и впечатывается лбом в лоб друга.       Адем от резкого сближения натягивается струной. Руками впивается в свои колени и приподнимает плечи. Его мигом бросает в жар — дыханием Кемаля чувствуется лицом — на руках тут же вскакивают мелкие противные мурашки, и под рёбрами что-то скручивается узлом. Загадочная алхимия чувств: зарождавшаяся в душе тоска из-за отъезда Кемаля мгновенно трансформируется в адский стыд от своих же реакций.       — Скучать-то по мне будешь? — устраивает допрос Кемал, сидит напротив, сука, провокационно прикрыв глаза и понизив голос до шёпота. У Адема сердце разгоняется до скорости моторной лодки.       — Буду, — и кивает слегка, не в силах ответить иное.       — А писать?       — Буду.       — Звонить?       — Каждое утро.       — И вечер?       — С первой секунды намаза.       — Вот гад, — не глядя улыбается Кемал. — Я не буду брать трубку.       — Знаю.       Кемал ненадолго замолкает и где-то через минуту поднимает веки, глядя на Адема глазами несчастного ребёнка. Флешбеком Адема откидывает лет на десять назад, когда они ещё почти не знали друг друга, но Адем уже что-то чувствовал. Это что-то он пронёс через всю свою жизнь до сегодняшнего дня. Ничего не помогало забыть о надоедливых и навязчивых мыслях, которым в присутствии Кемаля предаваться нельзя.       — Правда обещаешь?       Мысли стучат по темечку, эмоции перехлестывают через край, Адем почти задыхается. Один мимолетный взгляд на Кемаля — и Адем понимает, зачем пронёс всё это с первого дня их знакомства по сей день.       — Ты мне нравишься, — вырывается у Адема на чистом русском.       Но всё проходит мимо.       — Чего? — спрашивает Кемал с обеспокоенными нотками в голосе.       Этот парень не работает с туристами, а потому не знает этого грязного языка.       Кивнув, Адем отвечает небрежно:       — Да так, — и отстраняется с тоскливой улыбкой, — сказал по-русски, что ты псина.