Расслабиться

Когда дверь авто захлопывается, становится всего одной причиной меньше стрессовать. Мир, захваченный ходячими и вечноголодными трупами, остаётся за пуленепробиваемым стеклом и покрытым множественными царапинами и сколами металлом. Так себе преграда, кстати. Вова дышит глубоко, сбито, долгая пробежка от группки взбешённых тварей откликается болью где-то в боку и налитой в ноги тяжестью. Он вертит в руках свою новенькую камеру, проверяя, не пострадала ли она и записи в памяти — двухчасовое видео с тем, как зомбари пожирают одну из оставшихся в этой ебаной глуши тощую больную собаку, было желанным материалом для тех повёрнутых учёных, что каждые две недели закидывали на карты таких же охотников, как он, суммы с несколькими ноликами в качестве оплаты этой по истине блядской работёнки. Они — охотники, нихуя не дешёвая рабсила или же просто идиоты. Никто в здравом уме не променяет спокойную мирную жизнь в специальных районах, огороженных и защищённых от зомби, на выживание в глухих бункерах посреди самых опасных, грязных и заражённых дыр этого Нового Мира, выжженному чумой. Охотники, а официально — составные части Отдела Тридцать Три, люди без семьи и, видимо, желания жить в принципе, добровольно выбирали судьбу отбитых наглухо сорвиголов, соседствующих с недолюдьми в обнимку с огромными деньгами, десятками единиц оружия и парочкой поручений в месяц по плану от тех очкастых в белых халатах, что нашли себе новую игрушку для изучения. Но Вова не собирался рефлексировать на темы того, кто он, зачем он тут и почему Бог был настолько против своего детища, что натравил на него эту заразу. Такие мысли он предпочитал оставлять для бессонных ночей, а сейчас его занимало только то, почему, чёрт того дери, нога его напарника истекает кровью, пропитывая ткань униформы. — Меня эта тварь полоснула, — прошипел Коля, разрывая штанину в месте, куда вцепился особо рукастый ублюдок, — Доставай укол. Вова нашарил в бардачке готовый укол — непонятного цвета жидкость, современный Ханаанский бальзам представлял собой лекарство, предотвращающее распространение вируса по организму. Стоило оно три копейки, продавалось в свободном доступе и было понатыкано во всех углах Вовиного авто на всякий случай. Случай настал, и Вова, разорвав упаковку, без колебаний воткнул иглу Коле в бедро, шёпотом досчитал до трёх, плавно вводя раствор, и небрежно закинул использованный шприц куда-то на заднее сидение. Коля пробурчал что-то про неумелые Вовины руки и то, что у него на месте укола будет синяк, но заткнулся тогда же, когда раздобыл под сидением бутылку воды и приложился к ней с жадностью, выхлебав за раз треть. — Жить будешь, — улыбнулся ему Вова, осматривая рану. Следы от зубов уже окрашивались в красно-фиолетовый, а слезшая кожа висела рваными шмотами. Ещё чуть-чуть — и Коли стало бы на один кусочек меньше, но голова прожорливой суки разлетелась гнилыми мозгами наружу с одного точного выстрела. Коля отбросил свою винтовку и откинул сидушку, шумно выдыхая и приходя в себя. Нет, он уже давно привык к зубастым унтерменшам, настолько, что не помнит своей жизни до них, и возможность заразиться его не пугала — антидот уже тысячу раз доказал свою полную пригодность. Просто физическая нагрузка вкупе с переживаниями (о которых он пока что не хочет упоминать) за друга рядом как-то измотали больше прежнего, а потому Сибиряков позволил себе расслабиться и прикрыть глаза. Рядом, на водительском месте, облокотившись на руль, восстанавливался Вова. Он тщетно пытался оттереть какой-то тряпкой испачканные землёй, кровью и слизью разложившегося тела руки, но бросил эту затею, вместо этого просто вперившись вперёд себя взглядом. Спускались сумерки, зомби скоро должны были массово повалить из своих тёмных углов и подвалов на улицу. Заведённая машина прогревалась, а через пару минут Вова рванул с места, дав себе волю вести так, чтобы даже не вспоминать о ПДД, которые нужны были там, где оставшееся малочисленное население, способное ещё думать и не желающее жрать человечину, двигалось по асфальтовым дорогам с новой разметочкой, а не гоняло по разъёбанным путям, сбивая перекошенных нелюдей, лавируя по безжизненным улицам. Здесь он мог себе позволить выкрутить скорость на добрые сто сорок, перепугать Колю и засмеяться совсем уж безумно, радуясь ещё одному дню, что удалось выиграть, не откинув лыжи на задании. — Вова, блять! — рявкнул на него Коля, уцепившись за подлокотник, — Обороты сбавь! Его раздражённый приказ был проигнорирован тотально — Вова только сделал музыку громче и показал напарнику язык. На такую наглость Коля хотел бы сказать что-то острое, но блеск голубых смешливых глаз не дал ему раскрыть рта. *** Прокатившись с ветерком, Коля вывалился из машины на трясущихся ногах. Поскачивший к нему Приморский услужливо подставил плечо, подстраховав и так хромого товарища. — Заебал, честно, — не унимался Коля, — Хер я с тобой больше куда поеду. — Поедешь, куда ты денешься, — отшутился Вова, — А иначе кто, если не ты, прикроет мне спину в смертельном бою... Наигранно драматичная речь не была оценена по достоинству, Коля на неё только закатил глаза и цыкнул. Бункер номер двадцать пять возвышался над ними особняком, крепостью, дворцом. Забор шесть метров, мотки проволоки под напряжением, несколько замков. Вова по привычке отворил их все, затащив себя и Колю внутрь, на этот островок безопасности, оазис среди пустыни. Его убежище было под стать владельцу — изнутри светлое, с естественным бардаком и в ярких цветах таких, что у Коли, привыкшему к своему нейтральному минимализму, рябило в глазах. Сибиряков неуклюже стянул с себя форму. Кроме укуса, он был абсолютно цел, только вот из-за ноги придётся сейчас отлёживаться пару недель и даже не пытаться высовываться за пределы забора. Оглядев и ощупав ещё раз его рану, Вова заключил. — К Матвею надо, тут только зашивать. Коля помотал головой. — Нахер, — выплюнул он, — Матвей там хаю разведёт, до сих пор со мной, как курица-наседка. Ещё и у себя на больничный запрёт, не хочу. Он подумал, закусив губу. — Ты мне и зашьёшь, — и прежде чем Вова испуганно запричитал, добавил, — Под моим чутким руководством. И останусь я тоже у тебя. Не то чтобы Вова был несогласен. У него давно стоит в стакане Колина зубная щётка, в шкафах сложена одежда, и на крючках висит по два полотенца. Кровать у него, правда, одна, но Коля никогда не говорил ничего против, нарочно игнорируя наличие шикарного огромного дивана в гостиной. — Хотя бы промыть надо, — махнул рукой Вова, морально уже готовясь к чуть ли не к первой в своей жизни операции на другом человеке. — Сейчас и промою, — согласился Сибиряков. Он навалился на Вову, обнимая того крепко за спину и пряча лицо в шее. — Пошли в душ, м? *** Грязная пена стекала с тел, смывала пыль, налипшую на кожу вонь, уносила в слив всю дурь сегодняшнего дня. Мыло щипало открытую рану, остатки крови красили воду в розовый, но Коле было так всё равно, пока его губы выцеловывали Вовино лицо, облепленное мокрыми кудрями. Привкус хлорки во рту передавался с каждым юрким движением языка. Вова не умел целоваться растянуто, смакуя — он существовал в скорости, динамике, и его губы так же скоро прихватывали Колины, смещались на подбородок, щёки и возвращались обратно. — Тц! — только и произносит Коля, когда Вова, заигравшись, кусается больно, а сам только веселится с этого. — Не злись, — выдыхает Приморский. Он гладит Коле затылок, мокрую шею, прощупывает лопатки. Чувствовать молодое, гибкое, живое тело — и привычно, и непривычно одновременно. Так хорошо, так тянуще-сладко. Одиночество, вечная тяга к кому-то, кто не охотится на тебя, сойдя с ума от голода, делают своё, и два парня наслаждаются друг другом, общим теплом, что собирается в животе и опускается в пах. Может быть, они тоже едут крышей, когда потребность в забытой годы назад ласке и близости выливается в это, но умение закрывать глаза на всё непонятное и жить драгоценными минутами, дарованными им с барского плеча судьбой и удачей, оттачивалось в них каждодневно, и поэтому, не решая сложных задач и не давая себе оценок, они предпочли отдаться моменту полностью. Коля ведёт губами по бледным плечам, собирая с них капли, вжимает Вову в стену — от резкого холода плитки того встряхивает — и сам вжимается в него, перенося вес с больной ноги. Душем заливает глаза, и оба остаются практически слепы. Обостряются другие чувства — кожа накаляется, каждое касание остаётся на ней безболезненным ожогом. Запах чистоты, свежести вычищает лёгкие, а дышать всё сложнее. То ли из-за тяжёлого влажного пара, то ли из-за того, как скользит в руках возбуждённая плоть. Это лучше дрочки в одного перед тупым экраном ноутбука. Это так хорошо, что слов не остаётся — вместо них с языка слетают глухие стоны. Хочется ближе, больше, плотнее. У Коли длинные пальцы, он может обхватить оба члена, водя вверх-вниз неровно, сбиваясь с ритма, но так, чтобы под веками расплывались цветные круги. Он не любит скорость, не любит спешку, но разрядка так желанна, что получить её хочется реще, скорее. Вова под ним вытягивается, поскуливает, тянется ближе, ближе, ближе. Так, чтобы и миллиметра между телами не оставалось. Он сбито что-то пытается сказать, но под шумом воды и с глухотой в ушах его слов не удаётся разобрать. Вова кончает, ногтями вцепившись в Колины плечи. В голове будто происходит локальный взрыв, быстро оседающий и оставляющий после себя звон и безмятежную пустоту. Он не открывает глаза, не разжимает кисти, но с только нарастающим удовольствием прислушивается к хрипловатому Колиному голосу и отбивающему стук сердцу. В оргазме Коля сам кусает его в месте схождения шеи и плеча, и замирает так, пока его личный взрыв не перестанет сотрясать черепную коробку. Ноги подкашиваются не от боли и не от закономерной слабости. Во рту у Коли сухо, и он в наваждении слизывает с линии челюсти Приморского влагу. Не говорит ничего, потому что собрать себя в нормально функционирующий организм не получается, но когда Вова, откинув голову и шально улыбнувшись, напоминает: — Рану-то промой, а. У Коли сам собой вырывается мат.