Грешные сказки сестёр милосердия

"Знаете ли вы, что чувствует человек, когда всё выходит из-под контроля? А что, если бы тогда, в тот самый роковой момент, у Фредбера было сознание?..." Я видел многих детей. Самых разных. И видел много происшествий: то, как эти дети вдруг спотыкались, падали, плакали; то, как они неаккуратно обращались со столовыми приборами, случайно ранили себе пальцы и тоже плакали; то, как из-за жары им внезапно становилось плохо, и их забирали на скорой. Но все эти мелкие инциденты не сравнятся с тем, что произошло сегодня. Никогда не сравнятся. Именно сегодня всё пошло не по плану. Я знаю, что не виноват в этом, но я не могу не винить себя. Меня перегрызает чувство, что я должен был что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь. Но я не был способен совершать добровольные действия. Все они были запрограммированы. Меня терзает чувство, что я должен был сопротивляться. Но я не мог. Я не могу контролировать своё тело, лишь сознание, лишь мысли. Я вспоминаю это с тяжёлым грузом на сердце, так сказать. Ещё хуже, чем фильмы ужасов. В таких фильмах страшно, мерзотно, но в жизни, когда ты осознаëшь, что инцидент неизбежен и ты бессилен, ты не сможешь остановить его, предотвратить, закончить страдания другого, ты сам не свой. Ты не узнаëшь себя. Тебе страшно. Не только от такого зрелища, но и от самого себя. Ведь ты - монстр. Есть зло, а есть те, кто видит зло, но не мешает ему вершится. Я не знал, что стану таким. Это ужасно. Противно. Отвратительно. В любом случае я мог это предугадать, потому что за всем хорошим, наступает плохое. Я бы сказал, что сегодня день был слишком отличным, чтобы он закончился именно так. Впрочем, всё, как всегда: с утра стали приходить первые гости, к часам 9-ти утра их стало гораздо больше, пока к полудню не собралось ещё больше народу. Родители разговаривали где-то в стороне, возле выхода и за отдельными столами, ели, изредка выпивали, чисто за дни рождения детей, не потому что пьяницы; в то время как их дети бегали по всему зданию, кричали, радовались и многое другое, что свойственно этим маленьким созданиям. Все собирались большими семьями, дружными компаниями не только друзей, но и коллег, и всё они были хоть как то рады присутствовать здесь. Лишь у одной семьи не было улыбок на лице, никаких признаков счастья, ни единых, лишь угнетение и даже какая-то тревога. От них так и веяло серостью, скорее неприязнью друг к другу. Мальчик, лет пяти-шести, небольшая компания подростков, по всей видимости лет шестнадцати и отец. Именно отец был угрюмее всех них. Они молча зашли в здание, молча захлопнули за собой дверь, молча прошли внутрь, молча подошли к столу, молча уселись. Мой взгляд почему-то приковался к ним, они слегка напрягали меня своей аурой. Спустя какое-то время подростки разболтались о чём-то своём, и, почему я вдруг подумал, что им было лет 16, так это по их разговорам: их резкая, достаточно грубая манера общения, громкий, омерзительный смех и взгляды, которыми они перекидывались без конца, иногда устремляя их на младшего ребёнка, который то и дело осекался на них с неким ужасом, словно опасаясь их; он хлопал своими по природе грустными глазами, пропитанных каким-то недостатком любви и недоверием к людям. Мужчине же, судя по всему, было всё равно на них, он сидел вдалеке, листая исписанную тетрадь тонкими длинными пальцами, что-то внимательно читая и перечитывая заново. В его взгляде видна была лишь усталость и, возможно, именно из-за детей, семьи, а не работы, над которой он сейчас так копошился. Она доставляла ему удовольствие неимоверное, нежели проводить время с родными. Поэтому он и не замечал, как старшему его сыну и его друзьям делают бесконечные замечания об их поведении в общественных местах, как они же подкалывают и даже издеваются над младшим братом, и как тот в надежде хоть на одно строгое слово смотрит на отца, и на одно лишь его восклицание: "Папа", он наскоро отмахивался рукой, открывая рот, чтобы что-нибудь сказать, но молчал. Никак он не отрывался. И сидел он так очень долго, чуть ли не до закрытия. И даже не заметил как команда жестоких подростков начала вести ребёнка к сцене.Я тогда не совсем понял, что происходит. Да, дети подходили к сцене во время того, как я "выступал", можно сказать открывал рот под фонограмму, но техники всегда были рядом и предупреждали их о том, что в моей программе могут проявиться какие-нибудь неисправности, которые повлекут за собой неприятности. Но, где же техники были именно в этот момент? Никто словно не видел, не замечал. Это напрягало меня. Он вели его, тот сопротивлялся. Они дразнили его, а он продолжал сопротивляться, словно знал, что очередное издевательство станет для него роковым, последним. Они берут его на руки, подносят ближе ко мне, всё ближе и ближе. Почему именно я? Почему? Почему я не имел никакой возможности остановить всё происходящее? Почему никого не было рядом? Подростки смеялись, а ребёнок начал плакать. Нет, не плакать, а истерить. Конечно, как бы вы чувствовали себя, если бы вас тащили к огромной пасти такого громадного страшилы, как я? Из транса вывела фраза: "Не волнуйся! Фредбер поцелует тебя в честь твоего дня рождения!" - и снова омерзительный смех, злорадствующий над бедным мальчиком, над его беспомощностью. Мгновение, и они стали запихивать его голову ко мне в челюсть. Всё плыло без остановки. А представьте какого было тому бедняжке? Я успокаивал себя именно этой мыслью, о том, что сейчас хуже не мне. Но как ужасно я себя чувствовал... Его голова не залезла и наполовину, когда я понял, что произойдёт, если эти придурки не одумаются. Нет, они не одумались. Программа не подчинялась мне, это я подчинялся ей, я стал было прикрывать рот, как почувствовал, что там находится что-то живое, тёплое... Не имея никакой возможности, я сжал маленькую голову в своих зубах. Полетели брызги крови, неприятное чавканье, словно я решил им перекусить, изо рта валилось мясо. После последовал самый душераздирающий, дотошный плач, который действительно свидетельствует о том, какие всë-таки мы, роботы бесчувственные. Все в ужасе смотрели на содеянное... мной? Нет, я этого и не умышлял, ни за что... Я любил детей. Что со мной?!! Казалось, это было убийство на заказ, но я не мог этого сделать, я бы ни за что, я не хотел, ни в коем случае... Старший брат со своими друзьями ошарашено глядели мне в пасть, понимая, что этот пранк точно вышел из-под контроля. Подбежали взрослые, какие-то механики, пытались остановить меня, выключить. Все делалось в панике, ведь когда люди слышат детский плач, они не в силах сдерживать эмоции. Он работает, словно гипноз. Но я словно этого не замечал, всё так же крутился, весело напевая поздравительные песенки. Что-то обыденное и замышленное, как доброе, сделало нечто ужасное. Укус 83. Но он не умер. Он не умер после первого "укуса", он продолжал жить, и всё, что я тогда желал ему, это поскорее умереть, чтобы его страдания закончились. Ещё один, и его нескончаемые крики наконец стихли. И когда-то что-то живое и тёплое, стало твёрдым, ненастоящим, стало ледяным. Кровь запеклась на моём корпусе, но продолжала литься новым потоком. Повсюду были слышны перешептывания, крики прохожих, стоящих рядом, и казалось только тогда папаша очнулся. Он всё также сидел за столом, но уже не смотрел в свои тетради. Он смотрел на меня пустым взглядом, что утратил любой здравый смысл, смотрел на его же создание, которое только что убило его сына. Я слышал всё отдалённо, сирены скорой помощи, людей, какие-то громыхания, только что начавшийся ливень. Но всё прошло так быстро. Я никогда не прощу никому, ни себе, ни тем ужасным детям, ни Уильяму. Никогда. Одно я знаю точно, этот мальчик должен оказаться в раю... За все его страдания... Ни за какие грехи...