Кипарис, примула, сирень. И нарцисс, обязательно желтый.

Если у Томаса когда-нибудь спросят, что самое ужасающее он видел в своей жизни – он ответит без раздумья. «Зараженный Ньют» сорвётся с его уст без всяких сожалений. Потому что Ньют исчезал прямо на глазах и ускользал сквозь пальцы. Вспышка забирала Ньюта какими-то садистскими методами. Разбирала по частям. Он исчезал в ней до ужаса быстро и стремительно. Намного быстрее, чем любой другой, и Томас часто задумывался – почему. Почему и зачем? Ньют проваливался под чернеющий – прямо, как его кровь, - пол сознания, трепыхался в буре океана собственной разрозненной души и задыхался в пыли боли. Он раскалывался на куски и не просил помочь, пытаясь справиться с страшным врагом самостоятельно. И Томас внутренне проклинал эту тупую упертость блондина. Болезнь захватывала всего Ньюта. Она вплелась в водоворот мыслей, захватила все сознание, убила изнутри, оставляя после себя ходячий труп без собственных мыслей и желаний. Она забрала даже воспоминания. Не оставила ничего. Ничего из того, что делало этого Ньюта - его Ньютом. Солнечные волосы, ликерные глаза, белоснежная кожа – это было тем, что составляло Ньюта. Тем, что охарактеризовало его внешне. И это было тем, что Вспышка нещадно забрала со скоростью ракеты. Всего за пару часов. И Томас с ужасом понимал, что это было тем единственным, что его Ньют хотел оставить после себя. Что хотел бы запечатлеть в воспоминаниях друзей и возлюбленного, но не смог этого сделать. Он хотел быть другом, их Ньютом, но никак не бессознательным монстром, который искренне желал их убить. Ньют растворялся в собственных страхах и проигрывал игру, где ставки были слишком высоки. Буквально, жизнь. Он уходил все дальше, туда, где темно и страшно. Безвозвратно, но жалея. Томас смотрел и осознавал, что это было самым страшным, что он видел. И это самое страшное, что будет видеть. И мысль о том, что без Ньюта он просто не сможет. Тот засел слишком глубоко, прочно обхватил руками сердце и сжимал-сжимал-сжимал, доставлял столько боли, заставлял задыхаться в беспомощности. Но Томас никогда не скажет, что жалеет. Это же Ньют. Поэтому когда он рассыпался песком в его руках, тогда, в Последнем Городе, Томас ненавидел весь мир. Он ненавидел ПОРОК, он ненавидел друзей, он ненавидел себя. Он ненавидел Ньюта, потому что собственная вина резала глаза. Ньют истекал кровью, - черной, как сама смерть. Ньют боролся, цеплялся за исчезающие обрывки воспоминаний, в попытке продержаться, потому что «Ньют, пожалуйста», а он никогда не мог спорить с Томми. Ньют смотрел стеклянными глазами, с такими же черными, как кровь, белками, и не видел, не узнавал. Ньют умолял убить, практически плакал, прекрасно осознавая, что Томас не может. Он слишком любит. Поэтому блондин все сделал сам – вывернул руку с ножом до болезненного, еле слышного хруста, попадая точно в сердце и падая в дрожащие ладони брюнета. И на языке только «нет, нет, нет», как мантра в ледяную кожу. И когда умирает Тереза, к которой так ревновал все время Ньют, Томас ничего не чувствует. Потому что Томас умер там, возле истекающего чернотой возлюбленного, чувства которого, так оберегаемые, обжигали огнем саму кожу, где сверкал в лучах предрассветного солнца Тихой Гавани, подаренный кулон. И возле огромного серого камня, стоящего на небольшом выступе и смотрящего на бескрайний океан, обязательно лежит небольшой, собственноручно собранный букет – кипарис, примула, сирень. И нарцисс, обязательно желтый.