'Cause the hardest part of this is leaving you

«Таков был его план. Но если жизнь чему и научила его, так это тщетности составления планов. У жизни есть своя программа действий.» (Сороки-убийцы, Энтони Горовиц)

      Когда-то Август сказал, что благодаря своему диагнозу научился жить моментом. В последнее время у него появилось много времени на раздумья, и в эту ночь он задумался именно над этим утверждением. На Петербург уже опустилась ночь, в окна комнаты заливался яркий серебряный свет полной луны, а город продолжал жить, и если бы Август подошёл к окну, он увидел бы это своими глазами. Но сегодня ему не хотелось вставать и уж тем более тревожить спящего рядом Диму: он спал очень чутко и разбудить его было проще простого. Так, Август остался лежать, глядя на него и в особенности на его правую руку с блестящим в лунном свете кольцом на безымянном пальце. Именно оно и навело Хольта на мысли о жизни моментом: в последнее время он часто начал задаваться вопросом — какие действия он совершал осознанно, а какие под влиянием измученного сердца, которое в любой момент могло сказать: «bon voyage, mon cher, было приятно провести с тобой время»? Нет, конечно же он любил Диму — в этом сомневаться не приходилось, но вот встал бы он перед ним на одно колено именно в тот момент, если бы не осознание того, что каждый удар сердца — выигрыш в русскую рулетку? Самое неприятное заключалось в том, что у Августа не нашлось ответа. К ощущению близкой смерти он уже давно привык — с тех пор, как обзавёлся своим электрическим позвоночником. Тогда все окружающие смотрели на него либо как на бомбу с тикающим механизмом, либо как на ходячего мертвеца. И если полные сочувствия и страха взгляды обычных людей можно было игнорировать, то на такие же взгляды медсестёр и докторов из самых разных стран не обращать внимания не получалось. Однако, окончательно убедившись в неизбежности скорой смерти, со временем Август привык и ко взглядам, и к мыслям и к ощущениям — сейчас, спустя много лет, всё это стало привычно, как удары пульса. Так же привычна стала и давящая боль в груди, отдающая в левую руку. Такой приступ быстро прекращался, если под рукой были таблетки, но несмотря на это, каждый мог стать последним. И так продолжалось каждую ночь: о чём бы ни думал Август, он всегда возвращался к этим мыслям, благо сегодня он почувствовал, как глаза слипаются, а измученный мозг не может в сотый раз анализировать безвыходное положение.       Хольт проспав, как и обычно, пять часов («Зачем тратить жизнь на сон, если жить и так осталось немного?»), поднялся с кровати и направился в кухню приготовить кофе. Этот процесс обычно сопровождался занудным голосом доктора Бересфорда, уныло бормочущего у него в голове: «Август, я настоятельно рекомендую вам отказаться от любых продуктов, влияющих на нервную систему. Вы же и сами должны это понимать: кофе повышает артериальное давление…» и ещё тысяча и одно подобных высказываний (и ведь каждое начиналось с фразы «Август, вы же и сами всё понимаете»). Если бы Хольт делал всё, что говорил Бересфорд, то сегодня он проснулся бы не в собственной кровати рядом с любимым человеком, а на больничной койке в окружении трубок и пищащих приборов. Учитывая то, сколько Август за всю свою жизнь повидал больниц, он успел возненавидеть их и всех их обитателей, будь то врачи, персонал, больные или их родственники — на лицах не было ни одной улыбки, только усталые, грустные и пустые взгляды, а воздух настолько пропитывался болью, напряжением и безысходностью, что дышать было трудно. Так что когда Август, закончив готовить кофе, зашёл в спальню чтобы разбудить Диму, он испытывал нечто похожее на счастье. Не то чтобы он верил в то, что человек может на протяжении долгого времени быть абсолютно счастливым, но сейчас, глядя на Димино лицо (без очков, с лёгким румянцем и растрёпанными светлыми волосами он выглядел ещё симпатичнее, чем обычно), Август, наверно мог назвать себя счастливым человеком. Он подошёл к кровати и легонько потряс Диму за плечо: —Rise and shine, любовь моя. Тот открыл глаза и, сонно улыбнувшись, притянул Августа к себе для поцелуя. —Что, опять? Они сидели за кухонным столом, Дима хмуро наблюдал Хольтом, который держал в руках чашку с кофе: —Ты же слышал, что говорит доктор Бересфорд: от кофе тебе становится хуже, даже если ты этого не замечаешь. Твоё сердце и так не справляется, так ты ещё. —Мы это уже обсуждали, — раздражённо перебил его Хольт. —Да, и видимо, ты самостоятельно пришёл к выводу, что я должен сидеть сложа руки и смотреть на то, как ты губишь своё здоровье! Этот разговор у них происходил не в первый и не в тысячный раз: как бы Август ни любил Диму, его упрямость, которая, несомненно помогала в работе полицейским, ужасно раздражала. —Дима. От злости в речи Хольта начал проявляться английский акцент, а потому имя Дубина из его уст прозвучало как «Dима». Он, однако, не дал Августу заговорить: —И давно у тебя бессонница? Хольт уставился на него: он-то думал, что лежал тихо. В голове промелькнула мысль соврать, сказать, что не понимает о чём Дима говорит, но он быстро отмёл её: одно дело недоговаривать, а другое — врать в лицо, тем более тому, кого любишь. —Не очень давно, — процедил он сквозь зубы. —Не очень это сколько? Неделя? Месяц? И когда ты собирался мне об этом рассказать? Я же. —Хватит, — теперь перебил уже Хольт, —Я не обязан докладывать тебе о каждом изменении моего состояния, ты мне не врач. Тем более моё состояние меняется постоянно и в худшую сторону, если ты вдруг не заметил, так что я не собираюсь тратить остаток жизни на внутривенное питание, на которое меня пытается посадить Бересфорд и выслушивание лекций от тех, кто почему-то думает, что знает всё о моей жизни и моём здоровье лучше меня. Он замолчал, но только для того, чтобы выпить залпом оставшийся кофе и выйти из кухни.       Оставшееся утро они провели, старательно избегая друг друга (что было нетрудно, учитывая размеры дома). Звук захлопнувшейся входной двери вместо облегчения принёс неуютную пустоту в груди от того, что они с не пожелали, как обычно, друг другу хорошего дня, Август не чмокнул его в щёку, а Дима не попросил обязательно звонить, если что-то случится. Не улучшала настроение и скорая тренировка или, как называл её в шутку Дима, «перезарядка» — её суть заключалась в том, чтобы позвоночник Хольта выпустил накопившуюся за некоторое время энергию. Проблема заключалась в том, что для этого надо было испытать сильную эмоцию (посредством физических ударов), что, в свою очередь, было строго противопоказано и вызывало приступы. В общем весёлого мало: тебя нещадно избивают чтобы ты разозлился, начал бить в ответ и в итоге свалился с дикой болью в груди (а в один прекрасный день и с инфарктом). —Ну давай, Гирлянда, соберись! Что это с тобой сегодня? Совсем изнежился! Его противник пытался вывести его из себя, продолжая нещадно наносить удар за ударом. За этим зрелищем наблюдали протеже Хольта, доктор Бересфорд со своим ассистентом и бригада скорой помощи. Август, тяжело дыша, уже на автопилоте уворачивался от кулаков соперника. На самом деле он пытался собраться, найти то, на что можно разозлиться, на чём можно было сорваться. Перед глазами всплыло хмурое Димино лицо («И ведь знал, что я бессонницей мучаюсь, а всё равно начал с утра мне нервы трепать»), в ушах начал эхом отдаваться его громкий голос («Вечно он всем недоволен, будто у него одного в этом мире проблемы, и это он медленно умирает из-за того, что какой-то гений посчитал отличной идеей сделать ему накапливающий энергию позвоночник»). Август замахнулся и ударил оппонента кулаком в грудь. Помещение осветила яркая вспышка, и того откинуло к стене, а измождённый Хольт медленно осел на пол. Вокруг все сразу же оживились и побежали кто куда. Август почувствовал, как кто-то хватает его за запястье, чтобы прощупать пульс, кто-то кладёт руку ему на плечо, а кто-то возится с позвоночником. Как и обычно, в области сердца продолжала нарастать начавшаяся ещё во время поединка давящая, будто на грудь положили наковальню, боль, воздуха начало не хватать, а перед глазами потемнело. Он слышал голоса, зовущие его и выкрикивающие какие-то указания, но они доносились издалека, будто Август сидел, как герой романа Мураками, на дне глубокого колодца. Наконец чьи-то руки прижали к его лицу кислородную маску и впихнули в руку пузырёк с таблетками (он ещё давно приказал давать их ему в руки, а не засовывать в рот: не хотел чувствовать себя совсем беспомощным). Август положил одну из таблеток под язык и закрыл глаза, пережидая приступ. Вскоре боль начала затихать, дышать стало легче. Он поднялся с пола, игнорируя протянутые ему руки протеже и медиков, и огляделся: его соперник сидел, привалившись к стене, но судя по тому, что он, как и Хольт, отмахивался от окружающих его работников «скорой», с ним было всё в порядке. Взяв из чьих-то рук полотенце, Август направился к выходу из зала. Он кожей чувствовал, на себе взгляды половины присутствующих — взгляды, полные жалости и сочувствия, которые он так ненавидел. Вот все они сейчас смотрят на него и думают: «бедный, бедный, ведь таким молодым умирает, как же всё-таки несправедлива жизнь…», а когда он умрёт и перестанет им платить, тогда что? Забудут, будто и не знали его никогда. Ну некоторые, конечно, расстроятся, вернутся в свои тёплые дома и квартиры, расскажут о своим жёнам или мужьям, а на следующее утро проснутся в уютных постелях и тоже забудут. Они, в отличии от Августа, будут жить, а он останется для них всех просто эфемерным, как послевкусие сахарной ваты, воспоминанием, просто очередным клиентом. Так зачем играть в жалость, разбрасываться громкими словами и смотреть чуть ли не со слезами на глазах? Как сказал однажды великий человек: «Но сожаления дёшевы, ведь так? Сожаления очень дёшевы».       Домой Хольт вернулся совсем измученным — казалось, что сегодняшнее утро было не пятнадцать часов назад, а, как минимум, пятнадцать лет. Дома его встретила неприветливая тишина — видимо Дима задерживался на работе. Злость на него давно прошла, уступив место всё той же неуютной пустоте, а из чувств осталась только смертельная (как бы смешно это ни звучало) усталость. Всё, чего Августу хотелось — чтобы Дима вернулся домой. Пусть злится, пусть кричит и читает нотации, хотелось, чтобы он просто был рядом. Без всех мелочных действий, которые они повторяли изо дня в день, привычная жизнь сразу же теряла краски и приобретала тошнотворный серый оттенок, какой бывает у туч, из которых вот-вот повалит снег.       Через полчаса послышался хлопок входной двери. За ним не последовало Димино обычное весёлое «я дома, Август», но зато послышались приближающиеся шаги — хороший знак, значит, Дима хотя бы не собирается его избегать. Август молча наблюдал за тем, как он входит в комнату, освещённую только тусклой настольной лампой, и садится рядом на диван. По его лицу невозможно было понять, что он чувствует и что собирается сказать — Дима просто сидел, разглядывая свои руки, будто собираясь с мыслями. Август не решался заговорить первым, да и не знал, как передать словами то, что чувствовал — все мысли вдруг исчезли, будто тишина, повисшая в комнате, обернулась глубоким чёрным океаном и затопила их. —Злишься? —Наконец тихо спросил Дима. Август, ничего не ответив, придвинулся к нему поближе, протянул руки и обнял, уткнувшись лбом ему в плечо и прижимаясь к нему близко-близко, будто боялся, что Дима просто возьмёт и растает в воздухе. Август и правда боялся, но не этого, а того, что он его оттолкнёт и, даже не взглянув в его сторону, выйдет из комнаты. Несколько мучительных секунд Дима сидел, не двигаясь, а затем обнял его а ответ, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя его по волосам, как маленького ребёнка. Август не знал, сколько они так просидели, да и не хотел знать —какая разница, если ему наконец хорошо и спокойно? В Диминых объятиях в целом не хотелось ни за чем следить и ничего обдумывать — ничего не хотелось, кроме того, чтобы просто растянуть этот момент и чтобы он никогда не заканчивался. Наконец Дима отстранился и заглянул ему в глаза: —Ты как? Август, в очередной раз игнорируя его вопрос, заговорил: —Слушай, извини, что нагрубил утром. Знаю, что ты переживаешь, и мне не стоило на тебе срываться. Прости. Дима в ответ лишь пренебрежительно махнул рукой: —Проехали. Мне тоже стоило бы говорить поспокойнее и не перебивать, так что мы оба хороши, —Он чуть улыбнулся, но тут же посерьёзнел: —Что, опять на перезарядке измучили? Август пожал плечами и попытался придать голосу максимальную непринуждённость: —Всё как всегда. Но встретив хмурый взгляд Димы, вздохнул и добавил: —Ничего, о чём тебе стоит беспокоиться, не произошло, правда. Давай просто забудем этот день, как ein schrecklicher traum. Дима улыбнулся и снова нырнул в его объятия: —Хорошая идея.       Тот день Август и правда забыл — чего в нём примечательного? Всего лишь один из множества плохих дней в его жизни — можно забыть и не вспоминать никогда, тем более, что с того дня прошло немало времени. За окном власть над городом взяла зима, всё чаще закрывающая небо от глаз тяжёлыми тучами и рассыпающая по улицам Петербурга снег, мгновенно тающий от соли, рассыпаной на дорогах. Август терпеть не мог зиму: ужасно действовала на нервы открывающаяся, куда бы он ни пошёл, картина серого безрадосного неба (или не греющего, будто дразнящего солнца), грязного снега и ранней темноты. Но самое ужасное было в том, что наблюдать всё это приходилось теперь только из окна: ему стремительно становилось хуже, и вот уже любая самая минимальная физическая активность вызывала одышку, а приступы боли в груди могли начиначься даже во сне. Доктор Бересфорд, чуть ли не надрывая глотку, упрашивал его согласиться на госпитализацию, и даже Дима однажды осторожно об этом заговорил, но разговор быстро закончился: Август наотрез отказывался ложиться в больницу, тем более накануне свадьбы. После долгих раздумий он всё же согласился назначить её на начало февраля, несмотря на то, что терпеть не мог этот месяц. Ирония заключалась в том, что выбора у него особо не было: учитывая то, с какой скоростью прогрессировала болезнь, до весны он мог и не дожить, а перед смертью Августу хотелось посмотреть на Димино счастливое лицо, подержать его за руки и поцеловать на глазах у всех собравшихся, поклясться быть с ним в горе и в радости, в болезни и в здравии и прочее. Правда держать Диму за руки ему придётся разве что для того, чтобы не упасть, а клятвы будут звучать так, будто они решили друг над другом поиздеваться, особенно та, в которой говорится «пока смерть не разлучит нас». Но об этом Август предпочитал не думать: всё-таки в последние месяцы жизни хотелось думать о хорошем, хоть это и не всегда получалось. Взять хотя бы Диму: в последнее время он стал каким-то уж чересчур весёлым, болтал без умолку, смеялся, а иногда мог молча подойти к Августу, обнять и сидеть так часами. Просто, не говоря ни слова, прижимать его к себе, будто он верил, что в его объятиях Августу ничего не грозит. Ему казалось, что будь Димина воля, он его бы и не отпускал, так бы и просидел всю оставшуюся вечность. К слову, Дима перестал ходить на работу и теперь целыми днями проводил дома —несмотря на протесты Августа. Он мог сколько угодно говорить, мол: «Я и так за троих работал этот месяц, Фёдор Иванович только и ждёт чтобы меня в отпуск отправить», но Хольт-то знал, что Дима терпеть не мог просто сидеть дома, и делал это только из страха, что с ним что-то случится, пока он на работе. Вот они и сидели дома, правда, поначалу Дима всё никак не мог смириться с прогрессирующей болезнью и всё пытался под разными предлогами вывести Августа на улицу: то погулять («смотри, какая погода хорошая!»), то на какое-нибудь мероприятие, то в ресторан («давно мы нигде не были!»), но вскоре угомонился, видя, как Хольт каждые десять минут садится на какую-нибудь скамейку, потому что начинает задыхаться. Дима вообще в последнее время стал слишком уж покладистым: раньше они вечно ссорились из-за нежелания Августа соблюдать все предписания врача, а сейчас, если Дима видел, как он, к примеру, пьёт виски, то просто недовольно поджимал губы, но не говорил ни слова. То ли дело, много лет назад, когда Август впервые рассказал ему о своей болезни — Дима в свойственной ему манере пытался найти решение, обращался ко всем врачам в городе — вот тогда они ссорились чуть ли не каждый день. А теперь он ходил по дому, похожий на блёклую тень того целеустремлённого и энергичного человека, которым был раньше, будто сгорел, как любовное письмо в камине.       Так они сейчас и сидели — две тени людей, какими они были раньше —смотрели фильм, хотя ни один из них не следил за происходящим на экране. Идиллию прервал телефонный звонок: звонил мобильный Хольта. Он вздрогнул, будто его разбудили и потянулся за телефоном: —Слушаю. Несколько минут он молча выслушивал собеседника, затем сморщился, будто от удара, пробормотал: «Ладно, хорошего вечера» и бросил трубку. —Что-то случилось? — Обеспокоенно спросил Дима. —Ничего сверхъестественного, Sapin назначил новую перезарядку. Так они с называли человека, который координировал тренировки, за короткую стрижку (волосы у него на голове торчали в разные стороны, как иголки на ёлке) и за данное им Августу прозвище «Гирлянда». —Когда? —Двадцать восьмого. Видимо хочет, чтобы на свадьбе я сидел в инвалидном кресле, — Август усмехнулся, но, наткнувшись на взгляд Димы, вздохнул и проговорил: —Извини, плохая шутка. Всё со мной будет хорошо, уже через неделю после этой треклятой перезарядки будем танцевать valse de mariage, договорились? Дима улыбнулся, привычной в последнее время, печальной улыбкой и положил голову ему на плечо: —Договорились.       Да, к слову тренировки у Августа не прекратились — кого волновало, что он и прогуляться пятнадцать минут не может, не испытав после этого смертельную усталость? Да никого не волновало, хотя с другой стороны, никому не нужно было, чтобы его позвоночник накапливал слишком много энергии и выбрасывал её с малейшей эмоцией. Так что Август по-прежнему вымещал злость на своём оппоненте, поменялось только то, что теперь за этим наблюдала не только группа врачей и протеже, но и Дима. Только ему Август мог позволить взять его под руку, чтобы не дать упасть, положить ему под язык таблетку и помочь подняться с пола. Попробуй хоть кто-то из мальчиков на побегушках сделать хоть что-нибудь из этого, заработал бы порцию криков и, скорее всего, был бы уволен.       Тем временем подготовка к свадьбе шла полным ходом: Дима постоянно куда-то бегал, кому-то звонил, словом, был по уши в заботах. Это как будто пошло ему на пользу, наверно, помогало отвлечься от плохих мыслей — он немного оживился, зажёгся этим делом. Август, хоть и был не в восторге от того, что мало чем может ему помочь, был рад наконец увидеть Диму таким, каким он был, когда Хольт в него безнадёжно влюбился: с искренней светлой улыбкой и искорками энтузиазма в серых глазах. Теперь вечерами вместо того, чтобы молча сидеть и думать о своём, Август слушал Димины рассказы о том, как прошёл его день: то он поругался с тётушкой, которая утверждала, что «вся эта похоть от сатаны», то не смог найти священника, то грузчики разбили половину посуды. Хольт иногда слушал в пол уха, и просто с улыбкой смотрел на светящееся радостью лицо Димы и думал о том, как он его любит.       Так и наступил день, на который была назначена тренировка, ровно за неделю до свадьбы. Для тренировки, казалось, день был абсолютно неподходящий: мало того, что в последнее время приступы участились, так вдобавок сегодня весь день у Августа неприятно ныло в области сердца. Привыкший к постоянному дискомфорту, он мало обращал на это внимание (хотя сегодня заметил у себя привычку неосознанно потирать грудь). В этот день Дима (как обычно ссылаясь на то, что «там и без меня разберутся»), бросив все дела, поехал с ним. Сколько бы Август ни протестовал против таких совместных поездок, ему было приятно, что Дима находится рядом: после того, как приходится выслушивать оскорбления и драться, просто тепло становилось от мысли, что есть рядом человек, которому ты небезразличен.       Это было вполне обычное январское воскресенье. Небо было чистое без единого облачка, светило яркое, хоть и не греющее солнце, в лучах которого блестел чёрный мерседес, едущий по дорогам Петербурга. Улицы города были засыпаны выпавшим ночью снегом, который сейчас переливался в дневном свете, будто какой-то богач просыпал на деревья, дома и машины мелкие-мелкие драгоценные камни. Машина остановилась, из неё выбрался Дима, и протянул руку Августу. Вместе они вошли в здание и вскоре оказались в просторном зале, в котором проходили тренировки. —Мистер Хольт, Дмитрий, — поприветствовал их мужчина в спортивной форме, оппонент Августа. Забавляла разница между тем, как они общались между собой в процессе тренировки и в обычное время. Пока они общались, Дима извинился и отошёл, приложив к уху телефон. Вскоре Август услышал его встревоженный голос: —Как это.? Нет, объясните конкретно, пожалуйста. Нет, не могу приехать, говорил же. Что., — но его собеседник уже повесил трубку. Дима выругался и положил телефон обратно в карман. Август подошёл к нему: —Que s'est-il passé? —Не знаю, что-то там с залом, который мы арендовали. Ничего не объяснили толком, попросили срочно приехать, —Он в неосознанном жесте отчаяния провёл рукой по губам. —Если попросили, надо ехать, —Видя, что Дима хочет возразить, Август жестом попросил его дослушать, —Там ты нужнее, уверяю тебя. Со мной всё будет в порядке, уладь там всё, и встретимся вечером. Дима всё ещё в нерешительности смотрел на него: —Ты уверен? Август в ответ спокойно улыбнулся: —Уверен. Возьми машину, если тебе надо срочно, а я такси вызову. Он приобнял Диму за плечи: —Bonne chance. И до вечера —Хорошо, звони, если что случится —Конечно. И Дима, оставив практически невесомое касание губ чуть ниже уха Августа, быстрым шагом направился к выходу. По залу разнёсся звук закрывающейся двери, а Август ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Может быть чувствовал, что больше его никогда не увидит.       Тренировка прошла как всегда — крики удары, яркая вспышка, мельтешащие вокруг люди. Август, поднявшись с пола, чуть пошатнулся, но устоял на ногах и, как обычно, выхватив у одного из протеже полотенце, вышел из зала. На улице он наконец-то вдохнул полной грудью морозный воздух и огляделся: на город спускались ранние зимние сумерки и он уже готовился нарядиться в яркие огни фонарей и окон домов. Солнце катилось к закату, раскрашивая небо яркими красками, ослепительно отражаясь от окон домов и провожая последний в жизни Августа ван дер Хольта день. Он стоял, любуясь красочным закатом и ждал такси. На душе было спокойно, мысли занимала только предстоящая свадьба, которая вытеснила ощущение тупой боли в груди, которая как будто только усилилась, несмотря на таблетки. Он сел в подъехавшее такси и с головой погрузился в мысли.       Очнулся он от них тогда, когда почувствовал, что лёгким не хватает воздуха. Такое чувство в последнее время тоже стало привычным — дома хватало просто постоять пару минут на балконе. —Остановите здесь. Таксист молча остановился у обочины. До дома было недалеко, так что Август решил пройтись, а заодно привести дыхание в порядок. Он шёл медленно, стараясь дышать спокойно, а не хватать ртом воздух, и наблюдал за текущей своим чередом жизнью города вокруг: был час пик, и повсюду виднелись люди, направляющиеся с учёбы или работы домой. Солнце почти зашло за горизонт, и небо начинало темнеть — скоро на нём начнут зажигаться первые звёзды, а потом и месяц выглянет из-за какого-нибудь высокого дома. Но какая бы беззаботная атмосфера не стояла этим воскресным вечером, Август уже не мог избавиться от мысли о том, что что-то не так. Он так и не мог вдохнуть полной грудью, но куда больше его беспокоило сердце — боль стала острой и жгучей и отдавала в левую руку, а правая теперь растирала грудь не останавливаясь. Август остановился и присел на скамейку в надежде, что приступ как-нибудь сам пройдёт («Раньше же как-то проходило»). Несмотря на минусовую температуру, лоб покрылся испариной, дышать стало ещё тяжелее. Перед глазами начало темнеть, но не так, как это показывают в фильмах —расплывающееся изображение и постепенно темнеющий экран — нет. Казалось, что на него этим январским вечером вдруг налетела стая мелких мошек — перед глазами мельтешили чёрные точки, которые становились всё больше и больше, распускались, как самые чёрные в природе цветочные бутоны, которые были готовы заполонить собой весь видимый мир. Вдруг он услышал голос — тихий-тихий, зовущий его издалека: —Эй, с вами всё в порядке? Август поднял голову (это стоило титанических усилий) и увидел перед собой женщину с маленьким ребёнком. Она обеспокоенно смотрела на него, одну руку положив ему на плечо, а другой прижимая к себе ребёнка. Август попытался что-то сказать, но из горла вырвался только жуткий булькающий хрип. —Вы.вызовите. «скорую», — Он шевелил губами, но голос был абсолютно чужой и был похож на голос людей из социальных роликов, которые используют голосообразующие аппараты. К счастью, женщина поняла с первого раза и уже набирала номер. Август не слышал, что она говорила. Всеми силами он пытался оставаться в сознании, хотя, по ощущениям, ему сдавили грудь стальными обручами, а затем разрезали и залили внутрь расплавленный металл, к тому же перед глазами так и норовили распуститься чёрные цветы и заслонить всё вокруг своими лепестками. Где-то вдалеке женщина говорила, что ему надо держаться, что-то про скорую, а ещё дальше как будто слышался вой сирен. В памяти возникло Димино улыбающееся лицо, а в задыхающемся от кислородного голодания мозгу промелькнула мысль: «Я же пообещал, что мы увидимся вечером», — сейчас казалось, что он говорил это лет сто назад или в другой жизни. В попытке остаться в сознании, он ухватился за это воспоминание, пытаясь не дать ему навсегда раствориться в стирающем всё на своём пути урагане боли. Август представил себе Диму — его смех, тепло рук, его последние сказанные ему слова, — «звони, если что случится». И вдруг он почувствовал, как ему не хватает его рядом — чтобы взял за руку, сказал какую-нибудь успокаивающую глупость, всё, мол, будет хорошо, и Август бы поверил, даже сейчас, если бы Дима просто сказал это, глядя ему в глаза с этой дурацкой обнадёживающей улыбкой на лице. Такая вот простая мысль пришла ему в голову, когда он увидел, как всё вокруг — женщина с ребёнком, машины, люди, магазин на другой стороне шоссе проглатывает непроглядная тьма.       За окном сгорало дотла красное солнце, но сегодня наблюдать за этим зрелищем доктору Еремееву не довелось — в приёмное отделение везли каталку с очередным пациентом. Он знал с самого начала, как только увидел запавшие и закрытые глаза, бледное, как мел лицо и услышал неутешительные показатели, что шансов у этого мужчины немного. И всё же в груди поселилась привычная для таких моментов пустота, когда все ассистенты покачали головой на вопрос «Есть возражения?», а сам он, взглянув на часы, объявил: «Время смерти 19:01». За долгие годы работы в неотложном отделении он так и не избавился в полной мере от мыслей о том, могло ли всё быть иначе, мог ли он сделать что-то иначе. Обычно в таких случаях приходил на помощь голос логики, как, например сейчас: он понимал, что этот мужчина умер задолго до того, как перестало биться его сердце, ведь судя по таблеткам, найденным в личных вещах, у него была серьёзная форма ИБС, и то, что произошло сегодня — всего лишь неизбежный результат этой болезни. Только на душе всё равно было как-то тяжело, да и не шёл из головы образ: мужчина, до смерти измученный страшной болезнью, неподвижно лежащий на больничной койке — ещё каких-то несколько часов назад он ходил, разговаривал, смеялся, а сейчас что? Лежит в палате один, а из тех, кто его знает в радиусе пары километров разве что женщина, позвонившая в скорую. А когда приедут члены его семьи, они не найдут здесь человека, которого любили, только его бездыханное тело, пустую оболочку, а сообщать об этом придётся именно ему, а не кому-то другому. Он огляделся вокруг и глядя на медсестёр, врачей и пациентов, на длинный коридор и лифт, почувствовал вдруг тянущую боль одиночества и ему мучительно захотелось просто уйти отсюда домой, обнять жену, детей и выкинуть из головы этого мужчину. И особенно хотелось выкинуть из головы вот какую мысль: он ведь скоро, буквально через полчаса, правда пойдёт домой, поужинает с семьёй, уложит детей спать и сам ляжет в постель рядом с женой. А этот мужчина уже никуда не пойдёт, и его семья сегодня ляжет спать раздавленная горем.       Тёмным утром Дима проснулся в пустом доме. Стояла оглушающая тишина, разрывающая сердце на куски. Вот уж неудачная метафора. Теперь эту тишину не нарушит любимый голос («rise and shine, любовь моя!»), Дима остался здесь один — никто больше не разбудит его утром, не укроет пледом, если он заработается и уснёт за столом, некому будет сказать «Я дома, Август», некого больше прижать к себе, почувствовать, что совсем рядом есть любящий человек. Дом остался прежним: одежда, обувь, кабинет Августа, в котором на столе так и стоял ноутбук с недописанным документом — будто он сейчас войдёт в дверь, скажет что-нибудь на смеси русского и французского о том, что его где-то задержали, поцелует Диму, и попросит рассказать, как прошёл его день. Наверно, если бы так случилось, какой-то краешек сознания Димы совсем бы не удивился. Вот только он знал, что никто не придёт. Ему осталось только жить день за днём в пустом доме, спать одному в кровати, в которой ещё вчера спали двое и видеть любимого человека в лице каждого второго прохожего. Как говорили классики: «Есть много такого, чего они не говорят тебе о смерти, но одна из самых главных недомолвок —время, которое требуется любимому человеку, чтобы умереть в твоём сердце».