Один вечер в Париже

      Я бережно огладил большим пальцем самые крупные царапины на его руках, кисти были исполосованы небольшими шрамами, костяшки, то ли разбитые, то ли каким - то образом стертые практически в кровь сильно выделялись на фоне общей бледности его рук.       Тонкие вены были вздуты от напряжения, и я провел по самой выпуклой. На миг я задумался, что если надавить на эту венку, то могу причинить ему боль, и будто испугавшись собственной мысли, стал касаться еще более осторожно, еле проводя подушечками пальцев по его коже. Эти впадины давно заживших царапин были чуть светлее, и поэтому их практически не было видно, как жаль, что я знал их происхождение.       Отец Никки всегда был против его увлечения музыкой, он часто бил его, когда тот решался играть в доме. Бил он тем, что попадалось под руку, от того шрамики были разных размеров и форм. Хаотично разбросанные по его рукам они заставляли сердце в груди сжиматься и ныть.       Я до сих пор не могу поверить, что за его прекрасную музыку, за то, с каким мастерством он извлекает звуки из своего инструмента, за то, как нежно он держит смычок в руках, можно было изуродовать эти прекрасные кисти. Его отец нередко угрожал ему переломать руки, я не был бы удивлен, если бы однажды, не сбеги мы вместе в Париж, он исполнил бы своё обещание.       Нет, я не был бы удивлен, только взбешен до такой степени, что не смог бы сказать и слова против и скорее всего молча разрыдался бы из-за того что позволил этому случится. Из-за своей беспомощности.       Сейчас же я поднес его руки к своему лицу. Мои ресницы чуть дрожали. Наша маленькая комната тогда, в особо бедный для нас период, освещалась только одной свечей, которую мы как можно более аккуратно ставили в подсвечник на небольшой обеденный стол, что находился совсем недалеко от нашей кровати. В робком свете, излучаемым одиноким огоньком мои ресницы отливали золотом и казались чуть длиннее, чем они есть на самом деле.       Так вот, тогда они почти касались его пальцев, и я прикрыл глаза. Я с глубокой, практически больной любовью прикоснулся губами к самому крупному шрамику, после, мелкими быстрыми поцелуями очертил другие, наиболее крупные, потому что видел их четче всего в полумраке комнаты, а после, беззвучно и долго целовал костяшки, я чувствовал мягкость собственных губ, я чувствовал гладкость и хладность его кожи, тогда еще мои ладони были горячими, чуть влажными от непонятного волнения, душившего меня в этот вечер.       Я услышал тихий вздох с его стороны, после чего он высвободил одну руку из моей и положил ее мне на щеку, провел пальцами от моей скулы к подбородку, большой палец остановил у уголка губ. Его лицо было покрыто острыми тенями, в глазах плясало отражение пламени, но его собственного пламени в зрачках я не видел, в глубокой синеве его радужки была тоска. Он продолжительно моргнул, будто прочел мои мысли, и прижался своим лбом к моему, переплетая наши пальцы второй рукой.       Я не помню, сколько мы так сидели, но все это время мне ужасно хотелось разрыдаться: Николас был чрезвычайно бледен, мы не ели нормально уже несколько дней и я всем телом ощущал не только свою, но и его слабость. В отличие от того, какими счастливыми мы были днем, как громко смеялись на улицах и в театрах, только здесь, в нашем небольшом холодном номере мы позволяли почувствовать себе что - то помимо восторга городом, и тогда в душе зарождался страх, страх будущего, страх нищеты, ведь в театре, в котором мы тогда работали, платили категорически мало.              Попрошайничество на улице уже ничего не приносило, Никки больше не играл - холод вредил инструменту. Люди с наступлением заморозков стали трепетнее относится к деньгам и уже не разбрасывались ими. Я боялся за здоровье своего друга. Номер плохо отапливался и, несмотря на то, что Николас пытался это скрыть, я знал, что мой милый друг хворает уже несколько дней: он тихо кашлял по ночам в подушку и дольше обычного сидел в ванне, кажется, пытаясь согреться от небольшого количества теплой воды, которую мы нагревали каждый день. Мне физически больно было думать о том, что здесь, в городе своей мечты, рядом с грандиозными и величественными зданиями, рядом с садом, по которому гуляет сама Антуанетта, рядом с чудесными аллеями и пышными ресторанами, рядом с роскошью, о которой я и не мог мечтать в своих владениях, я могу потерять самое дорогое, что у меня есть, что я могу потерять моего Никки.       В какой - то момент мне стало казаться, будто он уснул. Николас дышал глубоко и медленно, его теплое дыхание касалось моей шеи. Наши руки ослабли и уже некоторое время покоились рядом с нашими согнутыми ногами, но при этом мы все еще поддерживали контакт ими, не разрывая замок из пальцев. Мои мысли о том, что его стоит положить на кровать и укрыть плащом, единственной вещью, коей мы укрывались по ночам, были прерваны. Я почувствовал, как медленно он отстраняется. Наши лбы больше не соприкасались, зато, вместо этого он положил свою голову мне на грудь, и я зарылся пальцами в его волосы, аккуратно массируя кожу головы. Он снова прикрыл глаза и глубоко задышал. Мне казалось, будто он просто сменил не самую удобную позу и сейчас в самом деле уснет на моей горячей груди.       Правда и так Никки пролежал не долго. Когда он снова поднялся, я заметил, что его глаза влажно поблескивают, и сердце в моей груди замерло. Я положил руки на его щеки и в болезненном жесте сведя брови, заглянул ему в глаза. Я молча спрашивал: "Что же случилось?" и получил такой же молчаливый ответ. Он покачал головой из стороны в сторону, показывая, что ничего серьезного, но я ему не верил. Еще одного дорогого мне медленного умирающего человека я видеть не мог, поэтому, если он решил скрывать от меня свое плохое состояние, я подумал, что добьюсь его признания о самочувствие и позову врача, и мне было совершенно без разницы, если я потрачу все свои последние деньги.       Правда, следующие слова выбили меня из размышлений; его тихое, невесомое : "Я люблю тебя" мягко осело в моем сознании, и я уже не мог думать ни о чем другом. Я самым нежным образом поцеловал его, а после, мы, обнявшись, улеглись на нашей жесткой, неудобной постели.       Я укрыл нас своим плащом на волчьем меху. Большую часть плаща я отдал ему, ведь для него тепло было сейчас гораздо важнее, помимо этого, я обнял его чуть крепче, чем следовало бы, практически прижимая к себе, но Никки не протестовал, и лишь слабо приобнял меня в ответ. Уткнувшись носом мне в шею, он закрыл глаза и достаточно быстро засопел. Его спящее тело выглядело слабым и беззащитным. В ту ночь я уснул с мыслью, что должен буду заработать как можно больше денег и купить нам теплое одеяло.