Покорность

— Вы знали, что дивов возбуждает сила колдуна и ее демонстрация? — вкрадчиво интересуется Владимир, когда они наконец остаются наедине. Сергей вздрагивает от неожиданности. Оборачивается, недоуменно хмурится и потирает лоб — голова раскалывается от духоты номера, который им дали, усталости и нервов. Завершился лишь первый день их расследования на острове, но кажется, словно прошла целая вечность. А еще кажется, что Сергей за всю свою жизнь не видел ничего более омерзительного и жуткого. И вопрос Владимира потому заставляет поежиться от пробежавших вдруг по спине мурашек. — Это ты сейчас к чему? — он поворачивается к Владимиру всем корпусом и вопросительно заглядывает в его глаза. Владимир все еще на коленях, обнаженный по пояс и в серебряных наручниках, цепь которых змеей свилась на полу, весь вечер заставляя Сергея то и дело отводить виноватый взгляд. Сейчас же взгляд отвести не получается: Владимир смотрит на него в ответ, настолько внимательно, цепко и насмешливо, что похож на волка, схватившего добычу и не торопящегося ее отпустить. Только кривит губы в едва заметной усмешке — пожалуй, если бы не полгода совместной работы и внимательных наблюдений, Сергей и не заметил бы. — Вы достаточно сильны, — вместо ответа тянет Владимир и словно смакует свои слова, тянет их, задумываясь о чем-то своем. — И, полагаю, станете еще сильнее со временем. Но демонстрировать эту силу не умеете. — Не сказал бы, что у меня в планах есть возбуждение дивов, — ворчит Сергей в ответ и невольно заливается краской от шеи до самых ушей. Это что еще за разговоры?! — И тем не менее, вам стоило бы научиться владеть дивом, — кажется, это и есть ответ на заданный ранее вопрос. Сергей замирает, видя, как из взгляда Владимира исчезает всякий намек на насмешку и веселье, и остается только холод. — Тем более, что ни здесь, ни в дальнейшей работе, вам без этого не обойтись. Сергей в ответ шумно вздыхает. Прикрывает глаза на несколько мгновений в попытке собраться с мыслями, потом встряхивает головой и все же сдается. Сил спорить с Владимиром сейчас нет. Как, впрочем, и желания — но оно у него есть примерно никогда. — Ладно. Ладно, — Сергей поднимает на Владимира усталый взгляд. В глазах напротив — уже не холод, а смесь научного интереса, хитринки и чего-то, что можно было бы назвать одновременно и надежной, и доверием. — И как это, по-твоему, должно?.. — Вы ведь видели как колдуны контролируют своих дивов. Особенно сегодня. — Я не собираюсь тебя бить, — Сергей, только подобравшийся, опускает плечи и с осуждением смотрит на Владимира. Тот сверкает глазами. — Чтобы заставить быть покорным, бить совсем не обязательно. Попробуйте, — и приподнимает голову, словно призывая взяться за поводок, болтающийся на ошейнике. Тихо обреченно вздохнув, Сергей окончательно ломается и приближается к Владимиру. Наклоняется к нему, не отрывая взгляд от глаз, и тянется к его шее. — Я хочу, чтобы ты меня слушался, — с этими, не очень уверенными словами, Сергей вздергивает Владимира за ошейник, наматывая поводок на запястье, и тому приходится выпрямиться. Владимир вынужденно поднимает голову, смотрит на хозяина исподлобья, шумно втягивает носом воздух, и в его глазах загорается хищный огонь. Сергей, глядя на это, лишь кривит губы в усмешке — и вновь дергает за поводок. — Чтобы кропотливо и очень дотошно, вплоть до самых неважных мелочей выполнял каждый мой приказ. Ничего более глупого и нелепого Сергей, кажется, в жизни еще не делал. Голос, вопреки всем попыткам держать себя в руках и придать ему хоть каплю жёсткости в конце концов ломается и взлетает на высокие ноты. Сергей тонет в нахлынувшей неловкости, и в том числе потому, что по связи — такой еще некрепкой, но уже достаточно явной связи — ощущает откровенное веселье Владимира. Оно такое яркое и открытое, что если бы Сергей не знал своего дива — посчитал бы, что тот вот-вот рассмеется в голос. Владимир не смеется. Только улыбается чуть более открыто, хотя и все еще одними губами — и молчит. — Не получается, — Сергей разочарованно опускает руку с поводком, но отстраниться так и не может, продолжая рассматривать глаза Владимира. Тот кивает. — Не получается, — соглашается. — Но попытка неплохая. — И откуда в тебе порыв пожалеть? — Сергей хмурится, ощущая, как застывшая до этого где-то в груди неловкость вдруг вздрагивает и стремительно растет и ширится, грозя переломать ребра. — Тебя, что ли, чересчур сильно головой ударили? — Я только констатирую факт, — Владимир тихо фыркает. Тут же склоняет голову к плечу, и Сергей ощущает, как все веселье испаряется, оставляя за собой только слабую непривычную теплоту. — И я мог бы при случае показать вам, как можно заставить дива быть покорным. Он немигающе смотрит Сергею в глаза, и тому вдруг кажется, что где-то между ними, в тех считанных миллиметрах между их лицами, повисает недосказанное «одного конкретного дива». В попытке отогнать от себя эту странную мысль, Сергей качает головой и пытается отстраниться, но Владимир, словно привязанный, подается следом. Цепь едва слышно звенит по полу. — Если вы позволите, — добавляет вкрадчиво в самые губы Владимир, и все тело Сергея вновь окатывает ледяным потоком мурашек. В глазах дива — веселье мешается с флером легкой издевки и серьезностью, с которой Владимир подходит к каждой из поставленных перед ним задач. По связи — такой ком из эмоций, что Сергей спешно отмахивается, не желая в этом разбираться. Кивает спешно, не желая ударить в грязь лицом. — Позволю.

***

Сергею кажется, что еще чуть-чуть, и он начнет задыхаться. Слишком душно. Слишком непривычно. Слишком странно. Он сидит на коленях на собственной кровати, но едва ли может пошевелиться. Сведенные вместе запястья связаны над головой поводком, а его свободный конец тянется куда-то вверх, кажется, к люстре, не позволяя опустить начинающие уже затекать руки. Колени начинают затекать тоже: длина поводка не позволяет нормально сесть на кровать, и Сергею остается только неловко ерзать по матрасу в попытках размяться. Шевеления рядом не слышно. И Сергей и хотел бы оглядеться, найти взглядом Владимира и посмотреть на него настолько осуждающе насколько возможно в его положении — вот только глаза закрывает плотная темная повязка. А звать бессмысленно, Сергей успел уже это проверить. Остается только ждать. И чутко прислушиваться к связи, по приглушенным эмоциям пытаясь угадать мысли и планы Владимира — пока, впрочем, безуспешно. К тому, чтобы позволять что-либо диву, нужно относиться очень и очень внимательно. Сергей знает это, с самых первых курсов Академии знает. И, видимо, все же из него паршивый студент, раз он не вспомнил об этом тем злосчастным вечером в пустом номере отеля Рождественского. Теперь приходится расплачиваться — за то поспешное согласие и за согласие более позднее, данное ему прошлым вечером — довериться Владимиру и позволить ему делать все, что он сочтет необходимым. Но Сергея никто за язык не тянул. А все происходящее пожалуй… будоражит и возбуждает. Очень возбуждает. Черт. Сергей все же глухо стонет сквозь зубы, когда плечо сводит от усталости, и склоняет голову в сторону раздавшихся в это же мгновение шагов где-то справа, из коридора. Ну, конечно. Не любовался ведь Владимир все это время на него обнаженного? Хотя кто его знает. — Вас что-то беспокоит? — уточняет див негромко, судя по звукам, закрывая дверь. В его голосе Сергей улавливает вполне искреннее любопытство и едва ощутимую толику издевки. — К чему этот символизм? — бормочет Сергей сквозь зубы и пытается хоть как-то размять сведенное плечо. Говорить о боли не хочется — и из принципа, и из интереса, что будет делать Владимир. — Позволите? Чужие горячие пальцы вдруг касаются больного плеча, и Сергей выдыхает сквозь зубы, не желая даже думать, как сейчас выглядит и вспоминать, как вообще согласился на такое. Потому только сдается и кивает рвано, и Владимир мягкими сильными движениями принимается разминать плечо. Его прикосновения — уверенные и удивительно бережные — действительно помогают, и скоро Сергей выдыхает. Владимир, впрочем, не останавливается. Поняв, что боль в плече сошла на нет, подбирается ближе на кровати и опускает руки на плечи и лопатки, продолжая разминать. Тело тут же отзывается, плечи покрывают мурашки, и Сергей выгибается в спине, когда Владимир давит чуть сильнее прежнего. На несколько минут Сергей расслабляется, наслаждаясь лаской и отмахиваясь от размышлений о том, что ему нравится больше: сам массаж или то, что его делает Владимир — и плевать на его сомнительную и крайне неудобную позу. И вскидывается, когда руки дива вдруг оказываются не на спине, а на груди, а затем и на животе, уже не столько массируя, сколько просто оглаживая. — И что это значит, по-твоему? Сергей цедит по-прежнему сквозь зубы, его голос хрипит. Впрочем, Сергей тут же податливо подается навстречу руке Владимира, что вдруг бесцеремонно и нагло останавливается в паре миллиметров от паха. Тихо охает, когда пальцы Владимира смыкаются на вставшем члене, и протяжно стонет от контраста ощущений: боли в затекших конечностях и удовольствия от чужих прикосновений. — Исключительно то, о чем мы говорили. Я показываю, как можно заставить дива быть покорным. Впрочем, с этим мы уже закончили: думаю, вы поняли, что если заставить кого-то сидеть без движения длительное время, сдадутся если не все, то многие, — красноречивой усмешкой напоминает Владимир. — Теперь я бы… я бы воспользовался вашим разрешением делать, что посчитаю нужным и попросил вас внимательнее прислушиваться к связи. Его руки, кажется, везде. Прикосновения обжигают, пьянят, и Сергей едва ли хочет признаваться себе, что происходящее сейчас — то, о чем он и мечтать не смел. Владимир, словно услышав его мысли, тихо посмеивается — или Сергею это чудится? — и хватает пальцами за подбородок. Горячее дыхание обжигает губы, и Сергею кажется, что его сейчас либо сожрут, либо… Ничего не происходит. Владимир замирает, не то рассматривая Сергея, не то глубоко о чем-то задумываясь. Сергей тоже замирает и облизывает вмиг пересохшие губы. Пытается заставить сердце колотиться не так громко и быстро и послушно внимательнее прислушивается к их связи сквозь гул в ушах. С момента облавы на остров Рождественского прошло около месяца, и связь окрепла еще сильнее. Теперь, если они забывались, переставали так часто думать об этом, получалось понимать друг друга буквально с полуслова, а совместная работа пошла куда легче и проще прежнего. Впрочем… может, это только Сергей слишком задумывается о связи? Для Владимира она, кажется, ощущается естественно. Иначе к чему его просьба? Чужие пальцы удерживают подбородок крепко и уверенно, еще чуть-чуть сильнее и останутся синяки, но Сергей отчего-то точно знает — этого «чуть-чуть» не случится ни при каком раскладе, а если он попытается избавиться от хватки, мешать ему не станут. Избавляться от хватки не хочется. Они молчат несколько долгих минут. Владимир чего-то ждет; Сергей — вслушивается в связь. Это кажется нелепым и странным, и долгое время он так ничего и не может уловить. А когда устало опускает голову, позволяя только Владимиру удерживать ее в нужном положении, а мысленно почти плюет на это гиблое дело, где-то на подкорке вдруг мелькает ясное и четкое знание, как будто Сергею не принадлежащее. «Ты знаешь, что будет дальше. Ты хочешь этого?» На осознание уходит лишь мгновение, а слова затем срываются с губ словно сами собой. — Да, — голос отчего-то подрагивает и хрипит, и приходится прочистить горло, чтобы повторить чуть громче и внятнее: — Владимир, я… да. — Да? Владимир, терпеливо позволивший собраться с мыслями, спрашивает словно недоверчиво. Хотя, наверное, интонации у него, как и обычно — прохладные и почти монотонные, но Сергей отчего-то уверен, что Владимир сомневается в его словах, не доверяет. Он слышит это сквозь привычную неизменную маску спокойствия. Сергей завороженно выдыхает. Снова облизывает губы и, постаравшись вложить уверенность не только в голос, но и в ощущения, в то, что Владимир наверняка услышит по связи, повторяет: — Да. Повторять в четвертый раз не приходится. Владимир накрывает губами губы Сергея, проталкивая язык в его рот, а его пальцы увереннее смыкаются на члене, массируя и поглаживая. Сергей негромко мычит в поцелуй, машинально тянется, чтобы обнять Владимира за шею, но тут же чертыхается, когда связанные руки отзываются покалыванием, напоминая о положении, на которое Сергей согласился. Спорить не получится все равно — рот занят, — и Сергей отпускает ситуацию, полностью отдавая контроль в руки Владимира. Владимир тем временем не дает Сергею опомниться, снова и снова целует его, сминая губы, а затем вдруг опускается дорожкой поцелуев ниже: от линии челюсти по шее к ключицам, а оттуда — к соскам, оглаживая при этом горячими ладонями бока и бедра. Сергею вновь кажется, что он вот-вот задохнется — на этот раз от смеси собственных восторга и трепета, где-то за клеткой ребер мешающихся с чужими эмоциями — это такими же, как у него самого, трепетом и какой-то чуткой, неуверенной нежностью. Это странно. Это приятно. И этого так много, что хочется кричать, но Сергей вместо этого только потерянно хватает ртом воздух от очередного бережного прикосновения Владимира к его телу. Владимир, кажется, еще ни разу настолько открыто не позволял себе проявлять эмоции рядом с Сергеем. Сергей уверен, что львиная доля его восприятия сейчас строится на, кажется, ставшей крепкой, как никогда, связи. И все это пьянит и дурманит как не может ни одно в мире вино. Опустившись поцелуями до самого паха, Владимир тем временем на мгновение отстраняется, а затем проводит языком по всей длине. Сергей вздрагивает — язык горячий и шершавый, как будто не человеческий, точно не такой, какой он совсем недавно ощущал у себя во рту — и тихо стонет, когда Владимир ведет по длине еще раз, лаская головку и словно очерчивая узор каждой венки. А затем снова отстраняется. Сергей неловко дергает руками в ответ на это — вместе с Владимиром исчезает и чувство безопасности, ощущение себя в пространстве и относительного контроля над ситуацией. Несколько мучительно бесконечных мгновений ничего не происходит, а потом по груди Сергея проводят чем-то холодным и острым. Он вздрагивает невольно, чутко прислушиваясь к ощущениям, и замирает, когда это острое останавливается в ямочке между ключиц, а затем этим давят на горло, отчего Сергей вынужденно запрокидывает голову, весь подбираясь и холодея от накатившего страха. Острое тут же замирает, чуть отрываясь от кожи, и Сергей, сглотнув, заставляет себя расслабиться. Что бы ни касалось его кожи, это делает Владимир. Владимир не станет его убивать. Тем более — не станет вредить. И вовсе не потому, что он див Управления. Мысли эти — и не мысли вовсе, а четкое знание. Не менее четкое, чем знание о том, что солнце встает на востоке, Земля крутится вокруг Солнца, а Владимир все это делает, проверяя и испытывая. Ища ту черту, после которой все возникшее вдруг тотальное доверие Сергея рассыпется в прах. Доверие не рассыпается. Неслышно усмехнувшись, Сергей вновь ерзает коленями по матрасу, пытаясь встать удобнее, и, уняв зашедшееся в бешеном ритме сердце, наклоняется, насколько это возможно, навстречу — туда, где по ощущениям находится Владимир. Сергей даже не намекает — требует продолжения. Острое и холодное на горле тут же словно оживает, пару раз осторожно колет все в то же местечко между ключиц, на мгновение поднимается к кадыку, давит на него на пробу, а потом ползет вниз. Через секунду к нему присоединяется еще одно острое и холодное, а затем еще одно, и еще, и еще. Владимир давит этим на кожу на груди чуть сильнее, наверняка оставляя краснеющие полоски, обводит соски, затем пупок и смещается еще ниже, вновь обхватывая член Сергея. И только теперь до колдуна доходит, что это нечто острое и холодное — когти. И Владимир, чтобы воспользоваться ими, вовсе не высвобождал демонический облик. По телу проходит легкая дрожь. И без того уже поднявшийся член, кажется, подрагивает под пальцами Владимира, и Сергей с тихим стоном выгибается в пояснице навстречу ласке. Рядом тут же раздается совсем тихий смешок, который можно было бы принять за кашель. — Вы весьма нетерпеливы, — Сергей в голосе своего дива почти тонет. Кажется, Владимир говорит со всех сторон сразу — или это внезапное лишение зрения так влияет? или связь, в которой Сергей, кажется, утонул? Плевать; совершенно на все становится плевать, когда второй, такой же когтистой рукой Владимир снова оглаживает ореолы сосков и чуть сжимает один — и Сергей почти задыхается от смеси ласки, с которой действует его див, и холода когтей, остроты которых, несомненно, хватит, чтобы при желании вспороть Сергею брюхо. От этой мысли внизу живота что-то скручивается в тугой узел, становится совсем горячо, и Сергей тихо протяжно стонет, запрокидывая голову. Над ухом раздается еще один тихий смешок — Владимир тянется следом за движением Сергея, опаляя кожу горячим дыханием, чтобы сомкнуть зубы на его горле. Сергей вздрагивает, но доверчиво склоняет голову к плечу, и Владимир, получив молчаливое позволение, продолжает кусать, перемежая касание зубами с поцелуями и лаской языком. «Тут точно останется синяк», — проносится в голове Сергея, а на губах сама собой расцветает улыбка. Он даже не пытается скрывать довольство — ни внешне, ни по связи. Чего ради, если люди уже очень давно занимаются любовью в первую очередь из-за чувств? Любовью. Это слово электрическим разрядом прошивает их связь. Сергей едва заметно ежится, Владимир — на секунду, на одно короткое мгновение сбивается с ритма своих движений. Наверное, со стороны этого и не заметил бы никто, даже сам Сергей, но сейчас он просто знает, что Владимиру хватило лишь мысли об этом слове, чтобы, пусть и ненадолго, оказаться выбитым из колеи. Словно в отместку за это одно лишь слово в — не его — мыслях, Владимир, оставив возбужденный член без должного внимания, опускает руку ниже и несильно щипает Сергея за внутреннюю сторону бедра, заставляя развести ноги. Тот охает от неожиданности, но слушается и невольно вздрагивает, когда слышит щелчок тугой крышки, а затем — ощущает прикосновение чужих пальцев к тугому колечку мышц. Когти словно испаряются, и Сергей только губу прикусывает от нетерпения и остроты чувств. Слишком много всего. Слишком резко их отношения перетекли вот в это. Слишком приятно и правильно это ощущается — и оттого еще страннее. Владимир мучительно-медленно проталкивает в него один палец. Сергей вздрагивает от знакомых в целом, но от этого не менее волнующих ощущений: холод и склизкость смазки, легкое чувство наполненности и медленное и почти еще незаметное движение внутри. Он тихо выдыхает и осторожно подается бедрами навстречу руке Владимира, требуя продолжения. Владимир тихо хмыкает на ухо и не торопится. Когда в него толкаются уже два пальца, Сергей все же тихонько шипит сквозь зубы, сжимаясь, но продолжает медленные движения навстречу. Амплитуда небольшая — насколько позволяет длина поводка, но остальное Владимир делает сам: цепко, но до одури бережно придерживает Сергея свободной, все еще когтистой рукой за поясницу и глубже вводит пальцы. Когда к ним присоединяется и третий, Сергей шумно выдыхает, теряясь в ощущениях: горячие пальцы внутри Владимир медленно разводит в стороны, раздвигая стенки, заставляя Сергея раскрыться, а ледяные когти снаружи проводят по животу, едва ощутимо царапают основание члена — и исчезают, сменяясь знакомой уже ладонью. Ощущений так много, что еще чуть-чуть, и Сергей, кажется, сойдет с ума. А когда к рукам Владимира добавляются еще и губы — обхватывают головку, проводят по всей длине, пропуская в рот, а затем обратно, перемежаются с пальцами, и целуют, куда придется — Сергей и вовсе готов заскулить, выгибаясь навстречу и сбивая запястья в кровь о поводок. Сделать это, впрочем, ему не дают: Владимир, поняв, что Сергей достаточно готов, вдруг отстраняется. В ответ на неровный разочарованный выдох порывисто целует его в плечо и перемещается за спину. Каждое свое движение Владимир сопровождает прикосновениями. Не давая потеряться и потерять, не позволяя даже попытаться забыть, чем они занимаются. От бережных прикосновений чужих пальцев к разгоряченной плоти Сергею хочется заскулить, но Владимир не дает и шанса на то, чтобы сойти с ума: в мгновение, кажется, перебирается назад, прижимает Сергея спиной к своей груди и обнимает, снова кусая в шею. Не до крови совсем, но словно стремясь оставить метку. Когда Владимир плавным движением входит в него, все мысли и ощущение неудобства выветриваются из головы. Сергей протяжно стонет, отзываясь на первые, еще осторожные толчки, и послушно запрокидывает голову, когда Владимир накрывает его горло ладонью. Сергей тут же слепо тянется чуть в сторону и угадывает: див подается навстречу, целуя. Продолжая надежно прижимать Сергея к себе одной рукой, вторую Владимир, проводя по напряженному животу ногтями, опускает и крепко сжимает головку, массируя, потирая пальцами и выбивая из своего колдуна еще более громкие грудные стоны, которые тут же ловит губами. Владимир толкается с каждым разом все глубже и резче, заставляя Сергея выгибаться в пояснице не то навстречу, не то в попытке сменить угол, сжимает ладонь на его горле чуть сильнее, не позволяя опустить голову и вновь и вновь ловит каждый задушенный стон и вздох. Кончают они почти одновременно. Владимир вжимается в Сергея всем телом, сжав зубы у него на загривке на пару мгновений, а затем уронив голову в то же место; Сергей же, загнанно дыша и чувствуя, как от напряжения дрожит все тело, готов рухнуть на кровать, но поводок не позволяет. Навредить себе неловкими попытками высвободиться, ему, впрочем, не дает Владимир: нехотя отстранившись, успевает перехватить удобнее и прежде, чем бережно опустить на кровать, избавляет от крепких узлов поводка. — Это было… что ж, — хрипит Сергей неопределенно, когда наконец оказывается лежащим на кровати и старательно растирает запястья, а Владимир осторожно избавляет его от повязки на глазах. — Жестоко. Неудобно. И у меня теперь следы… от поводка останутся. Как мне это людям объяснять? Сергей, потирая теперь демонстративно место последнего укуса, промаргивается, пытаясь перестать тонуть в захлестнувшей его с головой связи и вместо этого разглядеть, как в почти непроглядной ночной тьме сверкает пара чужих глаз. Недоверчиво, кажется, сверкает. — Вы могли остановить все это в любой момент, — роняет Владимир негромко, выпрямляясь и педантично складывая повязку — это Сергей разглядывает, потому что глаза наконец начинают привыкать снова видеть. И — ему показалось, или Владимир… напрягся? Сергей хмурится, вслушиваясь в связь. Без повязки она ощущается более приглушенно, но эмоции Владимира все еще получается разобрать четко и ясно. А некоторые вещи — просто знание без должного обоснования. Владимир определенно напрягся после слов Сергея. И кому из них теперь стоит проводить проверку на доверие? — Я не сказал, что мне не понравилось. Но ты и так это прекрасно знаешь. Сергей улыбается и, приподнявшись на подрагивающих локтях, притягивает к себе Владимира, чтобы поцеловать. Тот замирает в недоверии на пару мгновений, но расслабляется и позволяет все же не только поцеловать, но и уронить себя рядом на кровать. Незамедлительно этим воспользовавшись, Сергей вскидывается и, оседлав бедра Владимира, нависает над ним, заглядывая в глаза. — А ты? Признаешься мне вслух: понравилось контролировать? Владимир молчит, глядя в глаза Сергею, лишь секунду, прежде чем вдруг открыто ему улыбнуться сытым котом, вновь сверкнуть глазами в темноте и притянуть к себе, укладывая на грудь и обнимая. — Понравилось. Хотя с покорностью у вас определенно есть некоторые проблемы, — признает все же вслух, но куда-то в волосы Сергею. Утыкается носом в его макушку и, когда Сергей тихо посмеивается, заливаясь густо краской, добавляет тише: — Но больше понравилось ваше доверие. — Ты так говоришь, как будто я тебе раньше не доверял, — ворчит Сергей недовольно, но скорее для проформы. Сползает осторожно с Владимира и устраивается у него под боком. Тот не мешает, но из объятий так и не выпускает, словно боится растерять и силу связи, установившейся между ними, и спокойствие вместе с уютом. А потом произносит тихо: — Не заставляйте меня объяснять разницу. Интонации Владимира по-прежнему прохладны, пропущены сквозь маску вечного спокойствия, но Сергей все равно не может отделаться от уверенной мысли, что он слышит в голосе своего дива что-то похожее на нотки отчаяния вперемешку с застарелой усталостью. Потому только вздыхает и не спорит. Кивает медленно и успокоенно утыкается носом в плечо Владимира. Вдруг тихо посмеивается. — Интересно, все дивы склонны к таким странным… вещам в кровати, как только им дадут свободу действий, или только очень опытные? — Не рекомендую проверять. Владимир отзывается негромко, и в противовес спокойной и миролюбивой интонации его пальцы на плече Сергея смыкаются чуть сильнее, а в связи на мгновение яркой вспышкой мелькает недовольство. Сергей хмыкает, но все же медленно кивает. Не то чтобы он рвался проверять — и Владимир это прекрасно понимает, но не отреагировать отчего-то не может. Некоторое время они молчат, плавая в одном на двоих мареве удовлетворения и спокойствия, но через пару минут Сергей все же вновь решается нарушить идиллию. — Послушай, а тебе не кажется… — он запинается, пытаясь подобрать верные слова, но так и не находит их. Потому тихо вздыхает и произносит в лоб: — Ты только что связал и трахнул меня. Тебе не кажется, что обращаться ко мне после такого на «вы» — моветон? — Этикет и субординация, — хмыкает Владимир в ответ и, удобнее перехватив в своих руках Сергея, прикрывает глаза.