Главный талант

— Свет, камера..Антон, почему ты всё ещё стоишь?

    В съёмочном павильоне шоу «Маленькое чудо» – самого высокорейтингового семейного шоу на федеральном телевиденье,  посвящённого большим талантам маленьких людей: всегда ярко и оживлённо. Съёмочная неделя – это круглосуточный семидневный утренник, с одним лишь исключением: дети здесь вовлечены во взрослые хлопоты и переживания, ещё меньше чем обычно. Здесь всегда царит лёгкая, непринуждённая атмосфера: воздух в студии кажется таким же чистым, каким бывает только среди перистых облаков, которыми украшены стены. Он заряжен звоном смеха и, кажется, что только неожиданный взрыв воздушного шарика, может испортить всеобщее настроение – всего на пару секунд.     От детей здесь требуется только одно – быть детьми. Даже если сидящие в зрительном зале родители считают иначе. Взрослые вообще, понимают далеко не всё. Взрослые, наверняка, пришли сюда за славой и даже тщеславием: пригладить шерсть у внутренних львов и львиц, смотря на то как Их ребёнок блистает перед камерами. Порой организаторы подобных шоу задумываются о том, что самых маленьких просто выводят выступать, как на манеже. Именно поэтому, в команде Маленького чуда работают лучшие из лучших – чтобы хоть как-то успокоить совесть особенно сердобольных.     Команда профессионалов берёт на себя все возможные переживания, волнения и стресс. Они работают настолько чётко и слажено: подобно малюткам-часовщикам, что никто из присутствующих даже не догадывается, какой громадный труд за этим стоит. Люди, а в особенности, дети – приходят на всё готовое, и для них, это не больше чем игра, увлекательное приключение.     Студия движется в ритме танца, под очередную песенку про дружбу и незамысловатый саундтрек программы. Свет, звук, вездесущие камеры, ловящие каждое движение – всё это выставляется бесшумно и без лишней суматохи, будто операторы поголовно набирались из  первоклассных ниндзя. Улыбки на их лицах неподдельные – эти люди действительно очень любят свою работу и приходят сюда как на праздник.

Маленькое чудо часто взрослым не понять.

Всё, везде и всюду, Чуду надо знать!

    Только за кулисами, мимо дверей в одну из гримёрок, пробегают едва ли не крестясь. Кипящие за ней, совсем не детские страсти – одна из тайн программы, но и её главный ключ к успеху. Так что можно потерпеть.     Кажется, в этом помещении частенько левитируют предметы – по крайней мере один раз, было отчётливо слышно звон стекла. После, один из постояльцев комнаты жаловался, что ему больше негде хранить любимые конфеты. На что второй лишь коротко прицокнул языком, рассудительно заметив «Сам виноват, истеричка».     – Ой, да снимите вы уже номер в отеле и потрахайтесь как следует!     К этой фразе (менее смелые – мысли) неизбежно приходил каждый, кого угораздило оказаться третьим лишним, между этими двумя. Лишним во всех смыслах и плоскостях, каждой клеточкой тела улавливая нарастающее в воздухе напряжение. Порой, эта фраза звучала в шутку, порой, почти превращалась в мольбу, потому что находиться с ними в одном помещении действительно сложно, а данное предложение – казалось единственным выходом из ситуации. При этом, если всё же осмелиться произнести подобное, не отойдя на безопасное расстояние – можно было огрести от обоих.     – Да, Шастуну это точно очень надо – у него явно недотрах!     Арсений – более чем рассудительный, совсем не конфликтный альфа, однако, поведение горе-коллеги могло разозлить его, даже до подобных неосторожных фраз. До опасного блеска почти неоновых в своей яркости глаз, в которых другие привыкли видеть только искры веселья. Альфе не было стыдно за этот выпад. Зачастую он даже жалел, что снова сдержался из воспитания: не сказал и не сделал всего, что следовало бы. Но всё же, после подобных слов, впредверии выхода на сцену, наверное, стоит помыть рот с мылом. Особенно если учесть, что выходить ему к детям.     – Попов, ты ахуел?!     А вот Антон, может не стесняться в выражениях, и его голос разлетается по комнате звонким бисером: от силы истерично-высокого выкрика, даже коротко дребезжат окна. Как и все омеги – Антон очень эмоционален, даже несколько эмоционально нестабилен – как многие творческие личности. По-юношески добрый и наивный, он вспыхивает изумрудно-малохитовым пламенем ярости, при любом проявлении Арсения рядом.     Главная их проблема в том, что они всё ещё были вынуждены работать вместе. Делить один проект, студию, гримёрку, детей... (Не общих, упасите все святые!) Выходить на сцену и играть свои роли первоклассных ведущих: излучать тепло и свет, ослеплять всех присутствующих, силой царящей между ними гармонии.     Их называют самым гармоничным дуэтом телевиденья. На их тандеме держится добрая часть популярности шоу, и все прекрасно это понимают, ведь подобная передача есть едва ли не на каждом канале – а с рейтингами повезло только Маленькому чуду. Они действительно профессионалы своего дела – никто и не догадывается, что в их случае, камера лжёт двадцать четыре часа в сутки. А те, кто был способен что-то подобное уловить, кажется, смотрели на них только с ещё большим огнём в глазах – такие страсти не в каждом сериале увидишь!     Вне камер их общение как-то сразу не заладилось, и никто даже не мог точно сказать, почему. Они просто не сошлись характерами. Или наоборот: сошлись но так, как не снилось даже льду и пламени, воде и камню, и далее по тексту... Все поголовно были убеждены только в одном – эти двое на дух друг друга не переносят, просто не переваривают. Так как могут не переваривать друг друга зрелое и подрастающее поколения. Представительный альфа с аристократическими, графскими замашками и омега – зелёный во всех смыслах юнец с вросшим в руку смартфоном, который беззаботно прыгал по лужам, ещё сегодня утром.     – Стоять! – кто-то бесцеремонно и даже жёстко схватил Антона под локоть, чуть сминая новенький костюм, но почти сразу отпуская. – Шастун, да? – тон строгий и заранее неприветливый, словно он столкнулся с главной по подъезду. – Ты только что вышел из курилки. Не приближайся к детям, пока не проветришься.     Арсений был уверен в том, что сказал самую элементарную вещь, без капли наезда. Да даже если с наездом – для него слишком важно всё что касается работы с детьми, чтобы допускать халатность хоть в чём-то.     – Да иди ты! – омега морщится. Этот тип его совсем за дурака держит? Конечно, он не собирался никому дышать в лицо, и жвачками запасся сразу. – «Не приближайся!» – басисто передразнивает, обычно мягкий  баритон. – А ножки перед тобой раздвинуть не нужно, чтобы остаться тут работать?     Не важно, что от придирчиво-оценивающего взгляда по спине пробежал холодок, и захотелось пропищать извинения. Омега, в общем-то, сразу остыл, понимая что мог бы ответить спокойнее. Он должен был ответить спокойнее, ведь столкнулся с кем-то старше и опытнее. С тем, за кем наблюдал не первый год, мечтая работать вместе.     Знакомство явно не заладилось. Антон закономерно нервничал перед первым выходом на сцену, а на него в ответ накинулись с претензиями, как на какого-то совсем неразумного подростка. Правда последовавшая от него реакция, только закрепила этот образ. Он ведь и правда, почти как ребёнок, ненавидит когда ему указывают. Пусть, альфа тогда совсем на него не обиделся и был готов войти в положение – первое впечатление уже решило слишком многое.     Своеобразный конфликт отцов и детей – явно не то, что нужно хорошему семейному шоу. Но видимо попытаться расселить их по разным гримёркам, было не так интересно, как слышать ругань из-за общей двери.     Слушать – коллеги по цеху хоть и хмурили брови, для приличия, но почти не скрывали, что эти двое являются их любимым кино. Некоторые даже делали ставки: когда тихое порыкивание друг на друга, сменится стонами? Хотя такое, конечно, никто уже подслушивать не собирался.     – Шастун, я тебя знать не знаю, мне просто нужно делать свою работу. Так какого дьявола ты ведёшь себя так, будто мы в разводе?! Более того, будто я бросил тебя с ребёнком на руках, которому теперь отказываюсь выплачивать алименты?     После подобных фраз, у омеги как-то сразу опускались плечи. Он спешил отвернуться и даже, когда это уже не было заметно – уводил глаза в пол. Лишь бы спрятаться от, как ему казалось, стеклянно-безразличного взгляда.     Арсений от него устал. Арсений его не понимает. Он, правда, хотел бы подружиться с омегой – перед камерами тот кажется милейшим созданием, так что Попову даже ничего играть не приходится, он действительно очарован им на это время. Но сейчас, альфа наверняка думает лишь о том, как бы поскорее закончить съёмочный пул и забыть друг о друге, минимум на полгода.     А Антон... и правда, чего это он? Причины ведь нет: явной, разумной – только капризы. Арсений никогда ему ничего плохого не делал, и уж тем более, не начинал конфликты первым. Так, всего лишь существует рядом и дразнит душу.. Да и кого он пытается обмануть? Всем ведь известно, что зелёный цвет никак не связан с яростью. Это цвет спокойствия и счастья.     Шастун – совсем ещё юный ведущий, даже в мыслях, он отзывается о себе не слишком серьёзно. Маленькое чудо – его первый серьёзный проект, и сразу такой головокружительный успех, да ещё и в такой команде! Антон счастлив работать с Арсением. Настолько, что, кажется, когда он смотрит на него, места для зелёных радужек не остаётся совсем. Но при этом омега очень боится, что если хоть раз посмотрит на коллегу честно: без своей маски, без всей этой бравады и не украдкой, так как положено смотреть на старших – тут же позорно растечётся в лужу.     Омега боится признаться в том, что ему очень хочется, чтобы «ахуевший альфа» хоть раз посмотрел на него так, как смотрит на маленьких гостей студии.     Антон рос без отца. Во всяком случае, тот решил оставить его, в самый важный для любого мальчика период жизни. Сейчас омега уже совсем на него не обижен – перерос, отпустил и забыл.  Но, кажется, этот эпизод всё-таки не прошёл незамеченным для его души, ведь теперь он явно слишком ярко реагирует на любое взаимодействие Арсения с детьми. От них щемит сердце, почти щиплет глаза, болят щёки и что-то переворачивается в желудке.     А взгляд отвести невозможно,  и до слёз хочется так же. Даже если сам омега давно не маленький, и на Чудо не тянет.     Попов кажется Антону воплощением отцовской ласки и заботы. Альфа всегда поможет, поддержит, успокоит, самых маленьких даже страхует от падения, пока они быстро-быстро перебирают ножками... Такой большой, добрый, внимательный, умилённый почти до слёз и светящийся изнутри... Да, только таким и положено быть, если ты хочешь работать с детьми. Но Арсений так ловко и естественно управляется с чужими малышами, что кажется, будто у него дома должен быть личный детский сад.     У него, наверняка, уже есть большая семья и любящий супруг – такой статный альфа не может долго ходить без пары. А Антону остаётся только сидеть рядом: брать с него пример, тихо улыбаться, плавиться и... ревновать. Он тайно ревнует его к каждому ребёнку. Да даже к каждой камере – Попов настоящий профессионал и, в отличие от омеги, никогда не забывал, что если он не отвлечён на ребёнка, улыбаться ему нужно именно в камеру.     Антон ни в чём ему не уступал – дети любили его не меньше. Но как бы он не старался, на фоне альфы, который даже при всей своей «плюшевости» не терял серьёзность — какой-то внутренний стержень, говорящий, что рядом именно Отец; у него всё равно получалось оставаться не больше, чем Старшеньким в этой необычной семье. С ним можно шалить и веселиться, он тоже может защищать и учить жизни, но серьёзности в нём не хватало, даже на роль любящего папы.     Порой он даже забывал, что тоже ведёт это шоу: так и тянуло выстроиться перед альфой по старшинству и с самым прилежным видом, сцепив руки за спиной, выслушать, что ещё ему нужно сделать с Младшим, пока того не будет дома. Чтобы после тоже похвалили и посмотрели тепло-тепло.     Да, этим двоим, определённо, можно доверить своего ребёнка. Настолько, что малыш на это время даже забудет о вашем существовании. Только вот друг друга, они никак понять не могли.     Казалось бы, если вы оба понимаете, что не такие уж и противные люди – можно подойти и всё обсудить. Но беда в том, что Попов полностью концентрировался на детях – своей работе, а за её пределами казался холодным и отпугивающим. В то время как у Антона, описанная фантазия была самой невинной из всех, но далеко не единственной...     Может, Арсений и прав в своём замечании. Но ведь все признаки «омежьего недотраха», проявляются у Антона, именно из-за этого альфы. Не может же он, в сложившихся обстоятельствах, просто так взять и подойти к Попову с просьбой о подобной услуге! Они ведь, кажется, даже ни разу не говорили по-человечески...     Шастун продолжал цепляться ко всяким мелочам: от каких-то бумажек, которые во время рекламной паузы положили не на тот край стола, до неправильно сидящих на носу соведущего очков. (На самом деле ему было просто невыносимо то, как стёкла усиливают блеск глаз.) Попов, помня про свой профессиональный долг и нахождение под камерами, терпел его как мог, хотя порой его тоже тянуло огрызнуться.     Так или иначе, казалось, что по  студии нередко летают искры, никак не связанные с её ярким оформлением. Операторы и вся команда уже несколько раз косились на них: без слов, но достаточно красноречиво, как бы говоря «Не при детях же!» Это шоу должно быть уютным, семейным, все здесь должны чувствовать себя как дома. То, что ведущие порой пассивно-агрессивно переругиваются как старые супруги, конечно, может вызвать у некоторых юных участников чувство дома, но явно не того, которого хотелось бы.     – Ты хуже наших участников! – звучно вздыхает альфа, в почти молитвенном жесте возводя глаза к потолку. Они отсняли очередной мотор и теперь, наконец-то, можно не сдерживать эмоции. Нет, этот выпад никак не должен задеть малышей – всё дело в Шастуне и его невыносимом характере. – Детки хотя бы талантливые, а у тебя только один талант – бесить меня!     По какой-то неведомой, а возможно и совсем необоснованной причине, Шастун жутко раздражал. Целиком и полностью: от кончика мизинца на правой ноге, (Омега не увлекался педикюром, но недавно одна из участниц подарила ему набор наклеек со смайликами, и тот не придумал ничего лучше, чем прилепить их себе на ногти), до последнего локона волос: мягкого, будто бы просящегося на палец... Все были в восторге от этой «ходячей сладкой булочки» с детским личиком, а Арсений же был уверен, что тот попросту манипулирует окружающими – с той же детской простотой. По крайней мере, рядом с ним, мальчик превращается в крайне стервозное рогатое создание.     – Ты просто бесишься, что я лучше тебя, как ведущий! – запальчиво наступает омега, и вольнушки в его волосах нервно подпрыгивают. Положа руку на сердце – Антон сам не верит в собственные слова, ведь безбожно залипает на Арсения, стоит тому перевести на себя внимание гостей. Но ответить же чем-то надо.     Да, Попов мог признать – Шастун талантливее. Он яркий, харизматичный шоумен, и дружеская связь внутри команды, у него налажена лучше. Ему это проще – он сам как большой болтливый ребёнок. Антон зачастую кажется таким же участником, который неожиданно пробился и дорос до роли ведущего. Замашки юной звезды его раздражают, но Арсений не мог не согласиться – его коллега был создан для этого формата. В остальном же, альфа всё-таки небезосновательно считал себя профессиональнее – с ним, как минимум, не приходится по десять раз  переснимать короткие рекламные вставки на полминуты.     – Я просто не понимаю логики твоего поведения, Шастун. –  как-то даже миролюбиво вздыхает Арсений, понимая всю наивность чужих аргументов. Милый ребёнок, пусть думает как хочет.     То ему костюм не тот, то ветер дует не туда, то «Я пью только зелёный чай!» А кофе он, видите ли,  вообще на дух не переносит – извращенец!     Всё это просто какие-то детские капризы. Шастун – одни сплошные капризы, и если у остальных всё ещё получается это игнорировать и мило улыбаться, то у Попова, который честно старался с ним подружиться и понять, чем же мог так не угодить  – уже дёргается глаз. Арсений работает с детьми и к абсолютному большинству всевозможных капризов относится весьма снисходительно. Но не под конец тяжёлого съёмочного дня. Не от своего коллеги, который всё так же бесил его, весь этот день, и теперь, должен быть не менее уставшим.     – Ну конечно, взрослым дядям это не понять! А ты уже не то что взрослый – скорее старый! – в отличие от альфы, который после первой же реплики снова взял себя в руки и заговорил более-менее спокойно, Антон всё ещё был заведён и говорил достаточно громко. Только после, вдруг прикусил язык. И почему он не мог найти другой аргумент?     Перехватив чужой взгляд, Антон как-то сразу понимает, что сболтнул лишнего. Спешит незаметно отступить к гримёрному столику, надеясь, в случае чего, найти на нём что-то пригодное для самообороны. Но когда Арсений подходит совсем близко, он, перепугавшись, уже не чувствует под пальцами ничего, кроме каких-то салфеток и спонжика от пудреницы.      Зря он, конечно, принялся шутить про возраст. Очень зря. Арсения подобное совсем не задевает, но его уже очень давно и очень сильно напрягает то, как мальчишка позволяет себе общаться со старшими. А тут он сам, так кстати напомнил про их разницу.     – Чудо моё, я тебя сейчас отшлёпаю. – Даже не угроза – просто предупреждение. Неожиданно тихое и близкое, пробирающее до мурашек под коленками. Арсений зол, но он прекрасно знает что звучит страшнее, когда говорит спокойно и на грани шёпота. Тем более, когда чувствительное омежье ушко вдруг оказывается так близко...     Розовеет мгновенно, до вкусного цвета спелой малины... Омега чувствует что близок к гибели. Альфа чувствует, что открывает в нём для себя новую страницу – ту которой нравятся разговоры на ушко. Кажется, где-то у самого входа щёлкнул кондиционер – будто тоже почувствовал что-то неладное.     Омега неожиданно тяжело сглатывает, понимая, что не слышит в чужом тоне даже намёка на шутку. Зато слышит шум собственной крови и слабый звон пустоты в мыслях. В резко пересохшем горле собирается ком кудахчащего возмущения – он явно не ожидал такой реакции. Но теперь он не то что возмущаться – моргнуть не осмеливается. Так и смотрит загнанным зайчиком.      Глаза напротив всё ещё завораживающе блестят за  привычными очками. (И почему Попову они так идут, добавляют статусности, в то время как лицо Антона – становится ещё более круглым и детским?) Но теперь этот блеск кажется тёмным: не холодным, но без тени улыбки, какими-то совсем недобрым.     Это совсем, совсем-совсем не то, чего так ждала хрупкая омежья душа! Антон его дразнил, дёргал – так как дёргают за косички понравившуюся девчонку. Но видимо не учёл, что в случае с Поповым – это больше похоже на дёрганье волка за хвост.     – А... с Мишей ты был добрее! – лепечет, слегка запинаясь: немного обвиняюще, но как-то сразу присмирнев. Зачем-то вспоминает четырёхлетнего малыша, который сильно перенервничал и неожиданно расплакался прямо во время съёмок. Арсению пришлось его успокаивать, чтобы они могли продолжить. Антон тогда, вместе с ним чуть не расчувствовался, за компанию. Но его бы так никто успокаивать не стал, и от этого обидно вдвойне.     Чтобы совсем не пропасть, Антон с трудом отводит взгляд от чужих глаз. Буквально чувствует, как в собственных клубится проволока – не хватало ещё альфе случайно выпустить феромоны! Но тут же натыкается на тонкосжатую полоску губ, которые совсем скоро тронет тихая улыбка. Слабо закусывает свои.     – Оу...  –  Вот она – та самая улыбка. Тоже, на самом деле, едва ли хорошая, но что-то понимающая. – Так тебе просто хотелось оказаться у меня на коленках! Что ж, одно другому не мешает...     Что-то внутри омеги едва не взвизгнуло счастливое, доверчивое «Да!», потому что именно этого ему и хотелось. Хотелось настолько давно и сильно, что он, кажется, даже готов был проигнорировать зловеще-тихое завершение мысли. Но не успел даже этого.     Дальнейшие события развивались стремительно: альфа неожиданно опустился в стоящее неподалёку кресло, то в свою очередь даже не шелохнулось, принимая на себя двойную ношу. Неизвестно когда, но его ладони успели устроиться на чужой талии, он утянул мальчишку за собой так, словно тот совсем ничего не весит. Антон даже пискнуть не успел – уже моргал на Попова снизу-вверх, полулёжа на широкой груди.  Может, это не так уж и плохо – ноги от того взгляда начинали слабеть.     – Привет. – раздался голос, так похожий на мягкий солнечный лучик. – Как тебя зовут?     Антон был настолько шокирован сменой своего положения в пространстве комнаты, что даже не сразу понял, откуда идёт звук. Не сразу сопоставил его с движением невыносимо-насмешливых в эту секунду, губ. Суть же вопроса, им упорно игнорировалась, ещё достаточно долго. В глазах всё ещё мутно, не ясно от чего. И лишь одна-единственная мысль, транслируется в мозг буквально каждой клеточкой тела – Арсений Слишком Близко.     – Эй, отпусти меня! Что ты делаешь? – будто бы очнувшись, Шастун всё-таки взбрыкнулся. Слабо и безуспешно. Он слегка оттолкнулся от чужой груди, но больше ничего не добился – лежащая на пояснице рука, прижалась только сильнее. – Пусти!     Омега взвился, будто его зажали раскалёнными тисками. Он мог бы его ударить, честно, но, почему-то, лишь слабо, хоть и активно, пинался. Может, не так уж ему и хотелось спастись? В конце концов, в этом истеричном  «Отпусти» было намного больше от «Это слишком неожиданно», чем от «Я не хочу, чтобы ты меня касался». Антон понимал, что он должен бороться, пока к горячей хватке и странно-приятно ноющей под ней коже, не присоединился шёпот. Он оказался прав – после, силы ещё быстрее стали утекать в неизвестном направлении.     – Тиш-тиш-тиш! – зачастил Арсений как ни в чём не бывало, будто даже ласково. Антон едва не вскрикнул, когда его кисти без особого труда поймали и уложили на плечи. Запястья вспыхнули так ярко, что даже вырываться перехотелось. – Тише, зайчик! Всё хорошо. Ничего страшного не случится. Тебя здесь никто не обидит. Я просто хочу с тобой познакомиться. Как тебя зовут?     А в глазах привычный свет, загадочное озорство и...«Ну и зачем ты про Мишу вспомнил? Просто так, что ли? Нет уж, давай теперь, по сценарию!» Объятия, а на первый взгляд, это вполне можно было принять за объятия – сомкнулись мягко. Альфа сразу про себя отметил, что паренька, оказывается, очень приятно держать в непосредственной близости – инстинкты радуются. Но если детям он так же радуется, потому что они маленькие, милые, тёплые создания, которых можно затискать и к которым бессознательно тянет для защиты – то на Шастуна, у него совсем иные планы. Пусть он и такой же мягкий. И, кажется, что всё ещё пахнет молоком...     Планы эти, вспыхнули в мыслях ярко и совершенно неожиданно, едва не вырываясь рычанием. Омега слишком часто его злил. Причём злил до странного желания схватить: зажать где-нибудь, вжать в стену или в любой подходящий предмет мебели, закрыть рот ладонью – чтобы больше не говорил глупости и... И неизвестно, что. Но не ударить же, не избить? Нет – Антона хотелось напугать, сбить с толку, придавить энергетически, придушить, но отпустить. Чтобы потом ходил и оборачивался. На цыпочках рядом с ним ходил. Чтобы разговаривал о нём шёпотом и обращался исключительно через «Спасибо» и «Пожалуйста». Но только, чтобы он при этом, непременно, остался собой, и боялся лишь разозлить его снова.     Вот, как теперь.     Антон всё ещё сидел достаточно устойчиво. Именно сидел: чувствуя жёсткость строгого чёрного костюма, но не чувствуя угрозы для себя. Он всё ещё плохо понимал, какого положения от него добиваются ловкие руки. Поэтому продолжал подёргиваться, желая встать или как-нибудь ускользнуть. Последнее даже было для альфы предпочтительнее – оставалось только в правильную секунду надавить, зажать посильнее, и всё встанет под нужным углом.     А Антон просто злился. Может быть,  слегка паниковал. Но всё ещё ничего не понимал. Поэтому позволил себе клацнуть зубками ещё раз     – Какого хрена, Попов?! Отпусти, тебе говорят! – в омеге поднималась волна гнева: она запускала злые искры в глаза и грозилась вырваться из ушей горячим паром. Но чужая ладонь вдруг показалась горячее, и даже, заставила коротко подпрыгнуть. – Ой!     Брови всего на секунду сложились жалостливым треугольничком – в остальном Антон даже не понял, что случилось. Просто лёгкие слегка сжались, отказываясь пропускать в себя новый вдох. Арсений же, мысленно начал вести отсчёт. Сам он, в своё время, был достаточно послушным ребёнком, и успокаивался уже после жёсткого «Раз».     Кондиционер уже гудит достаточно громко – прикрывает заботливо, в благодарность за вовремя вызванного мастера. В Антоне тоже что-то загудело, но признает он это не скоро.     – Грубовато! – цокнул Арсений, отвешивая первый шлепок. Ещё совсем слабый, больше запомнившийся неожиданностью. – Давай попробуем ещё раз. Как тебя зовут?     Альфа говорит спокойно, улыбается ярко, будто снова находится под камерами. Он вернулся в своё «базовое» публичное состояние: костюм всё ещё при нём, причёска не испорчена, а на руках «ребёнок», который очень хотел поиграть. Чуть-чуть доигрался, правда...  Ну, с кем не бывает? Исправим!     Только лишь на самом краю небесных радужек всё не так приветливо и спокойно, как на сцене. Сидящий там маленький чертёнок, просит Шастуна одуматься, или хоть немного задуматься, пока не поздно. Потому что дальше – больше. Сильнее.     – Ты совсем сдурел, придурок! – взвизгнул оскорблённый до глубины души парень, тут же сжимаясь от нового ожога на мягком месте. Что-то заставляет Антона закусить губу. Он всё ещё отвергает реальность, но вдруг понимает, что если позволит себе сматериться – будет больнее.     Добрые глаза, его больше не обманут.     Антону обидно. Омега уверен в том, что его коллега попросту перегрелся на работе. Ебнулся окончательно, как он сам ему и пророчил. Антон был уверен, что говорит это почти любя, без желания оскорбить по-настоящему. А теперь, за это страдала его задница, и такой поворот событий, наотрез отказывался укладываться в голове.      Шастун успел слегка испугаться, успел о многом подумать, но он и представить не мог, что альфа действительно выполнит обещанное так быстро.     Не ожидал, что по коже начнут бегать искры.     – Ну, зачем ты так? – гнёт свою линию альфа. Антон бы мог обрадоваться этому ласковому тону, он ведь столько о нём мечтал!  Но его давит стойкое ощущение издевательства в каждом звуке. Всё портит вскипевшая в нём обида, шок и едкое понимание, что с ним играют совсем не так, как он ждал. Он вообще, теперь ничего в этой игре не понимает. – Я же вижу, что ты хороший мальчик. Тебе так сложно сказать своё имя?     Арсений говорит с ним как с очередным ребёнком. Голос мягкий, укутывающий, слегка грустный – потому что ребёнок не слушается. После «Хороший мальчик», тянет нервно рассмеяться, или слабо заскулить, потому что в мыслях остаётся только просьба о том, чтобы Попов это повторил. По-настоящему. Но омега упрямо молчит.     Брови сдвинул, губы надул... На такого злиться, или просто смеяться?     На все мысли о бредовости происходящего, ему запальчиво улыбается лисёнок из нагрудного кармана. Тот на кого, наверняка, отвлекались самые маленькие участники, (в том числе, бедный Миша) рыжее пятнышко на фоне тёмного пиджака, очень удачно отвлекает внимание. Теперь этот зверёк будто подмигивает омеге, подсказывает, что тот должен принять свою роль.     Антон ненавидел чужой костюм. А точнее, то, насколько контрастно они смотрятся вместе. Их костюмы абсолютно идентичны и различаются лишь цветовой гаммой. У Антона он, с какой-то радости, оказался кремового цвета и с нежно-голубой рубашкой. Причём сколько бы он не ругался, сколько бы крови не выпил у костюмеров, те всё равно смотрели на них с Поповым так, что в глазах прямым текстом скользило «Дорогие брачующиеся!» И ладно бы их просто нарядили как жениха и невесту (В конце концов, на сцене часто приходилось переодеваться, и строгие костюмы – были всего лишь основой). В принципе, можно было бы даже смириться с тем, что им будто бы нарочно выбирают парные образы. (Какой-то всеобщий заговор стилистов – не иначе!)     Но сейчас, Антона почему-то очень смущает именно то, что в ответ на хитрую, (пусть и очень милую лисью мордочку), из его нагрудного кармана торчат заичьи уши. Там должна быть вся мордочка целиком, но омега сначала неправильно его продел, потом несколько раз задел, и вот теперь – трусливо выглядывают одни только уши.     Зайка попался – плавится в чужих лапах, настолько медленно, что сам едва ли это замечает. Мелкой дрожи за  собой не замечает. Сбежать больше не пытается, ему бы теперь понять, что он чувствует по этому поводу. А лис шепчет что-то ласково и пытается сдержать улыбку от уха до уха – он, как раз таки, всё замечает.     Антон не согласен на роль жертвы для рыжего хищника. Не такой уж он и беспомощный!     Только если для Арсения... Хотя и альфа, который сейчас кажется воплощением определённого ему зверя, в представлении Антона, должен был быть с ним осторожнее. С другой стороны, что может быть опаснее учтивого хищника? Это скрытая, притихшая опасность, которая на деле может оказаться кровожаднее любого зубастого убийцы! Омегу мучают самые разные мысли, но единственное что он среди них понимает – ему бы очень не хотелось бояться Арсения.     Ну и что, что сейчас нарвался! Он же со всеми хороший – почему Антону не может достаться кусочек этой ласки? Капельку, а дальше – можно хоть от него самого, ни кусочка не оставить. Но, наверное, об этом всё-таки стоило договориться раньше.     Антон игнорирует намёки от лисёнка и молчит – только слегка пихается и в глаза смотрит зло. Зло и неотрывно. Показательное молчание в его случае, тоже оказывается наказуемо – у Арсения нет желания сидеть здесь до самого закрытия телецентра.     Третий шлепок оказывается действительно ощутимым и заставляет тихо пискнуть. Собственное имя. Омега выдыхает его послушно, почти подвывая, и ему почему-то кажется, что он проиграл. Если при поражении может быть так приятно.     – Молодец, Антоша! – шепчут ему в ответ умилённо. Голос скользит по позвоночнику, будто бы обнимая каждую косточку, и действует на омегу даже сильнее, чем Арсений мог предположить.  – Я же могу, тебя так называть?     Ага, значит на это он разрешение спрашивает, а в остальном...  Да как ему вообще детей доверяют?!     Омега хотел бы ответить, что его так могут называть до окончания дней его бренных, которое, с этими хрипловато-колючими нотками в голосе, наступит очень скоро. Раньше Антон ещё не задумывался о том, насколько близко смешивается их дыхание – до того что слова мгновенно отпечатываются на щеках. Кажется, температура между ними повысится, даже если они будут обсуждать погоду.     А Арсений тем временем, чувствует необходимость как-то приласкать мальчика, у которого едва не выступили слёзы. Честное слово, он же не совсем злодей!     Ладонь, которая ранее угрожала заду, скользит по спине вверх. Гладит, прижимает ближе к телу, но уже не грубо – покровительственно. Пальцы второй –  вдруг оказываются лежащими у виска и самыми кончиками задевают чёлку. Антон даже не заметил, как задержал дыхание и моргнул чуть дольше чем нужно, трогательно реагируя на неожиданную ласку. Ему всего лишь заправляют за ушко непослушную прядку,  но этот жест кажется настолько трепетным и в то же время отточенным, будто именно эти руки касались его всю жизнь, и должны делать это дальше.     У Арсения при виде этой картины что-то тихо мурлыкнуло в душе, но он пообещал себе игнорировать этот неоднозначный звук. Сказать что коллега его удивляет – ничего не сказать. Омега в руках мягкий и, не смотря на тихое сопротивление, какой-то умилительно доверчивый. Сердце у него бьётся более-менее ровно – уж точно не вибрирует от страха. Что-то Попову подсказывает, что тот от него уже не сбежит, даже если отпустить.     – Отпусти меня. – Просит тихонько, вместо очевидного, как ему кажется, ответа. Теперь действительно просит, даже не задумываясь и не замечая, что как раз в эту секунду, он мог бы свободно выскочить – сам же теперь за альфу держится.     Просит у Арсения: его внимательных глаз с сосредоточенными, чуть нахмуренными бровями, и у этого «Антоша», которое за секунду затуманивает разум, сильнее любого наркотика. Изменённое им сознание становится абсолютно послушным и, как ни странно, в нём проглядывает настоящий Шастун: спокойный, тихий, как мышонок, и такой беззащитно-влюблённый... Это «Антоша» всегда ломает его броню. Всего лишь правильная форма имени, а срабатывает как мгновенно приручающее заклинание.     Его часто так называли гости программы: даже те, кто ещё с трудом выговаривает букву «ш». Но и у Арсения, они старательно выговаривали все буковки. А омега оставался Антошей, или Антосей, даже когда они могли упростить себе задачу. Когда его так называют дети – это очень мило и вызывает улыбку: кажется, что они полностью доверяют этому взрослому и готовы общаться с ним на равных. Но ведь пример того, как нужно обращаться к младшему ведущему, им всегда подавал альфа – вот тут уже, сердце коротило не по-детски.     В рабочем коллективе к нему тоже, зачастую, только так и обращались. (Он едва ли не самый младший среди сотрудников, как тут язык иначе повернётся?) Но за то, как эта форма имени звучит из уст альфы: этим мягким баритоном, в котором уживаются веселье, нежность и даже, кажется, любовь – Антон готов на что угодно. Буквально. Даже удивительно, что за кулисами Арсений никогда не пользовался этой маленькой слабостью, чтобы за секунду обезвредить надоевшего омегу. Будто не замечал, с какой щенячьей преданностью и восторгом, Антон смотрит на него на сцене, после этого обращения.     А Антон умирал каждую такую секунду, после ненавидя Попова ещё сильнее. Альфа бессовестно играл с его сердечком: будто бы не замечая, не придавая внимания всем тем тоннам нежности и светлой надежды, в которых его топит. Топит на виду у переполненного зрительного зала, заставляя млеть от каждого вздоха в свою сторону и чуть ли не все силы фокусировать на том, чтобы случайно не залить собой декорации. Но стоило прозвучать последней отбивке, и Антон становился просто Антоном, если не Шастуном – так холодно, будто он вечно в чём-то виноват.     Арсений вовсе не хотел казаться грубым или отстранённым – он просто копил силы на то, что казалось ему действительно важным. Альфа в целом предпочитал не задерживаться на работе, и очень мало общался с кем-то за пределами площадки. Он и подумать не мог, что омега где-то там замерзает от подобных перепадов.     Но зато теперь, это долгожданное «Антоша»  разливается по венам, подобно сладкому сиропу. Настоящее, то которое нужно: будто альфа совсем не развлекается с ним сейчас. Оно накрывает чем-то тёплым и щекотным, и странным образом смешивается со звоном болезненного шлепка. Антон понимает, что ему было неприятно, больно, но эйфория от дозы обезболивающего накрыла так сильно, а остатки чувств слились так гармонично, что он уже не может их различить. Он готов повторить этот коктейль.     Даже если здравый смысл разобьётся, как та самая конфетница.     – Я не могу, Антош. – Альфа позволяет себе правдаподобно-горестно вздохнуть, хотя на самом деле, ему хочется улыбаться. Теперь он все слабости заметит. Омега слишком близко, чтобы можно было хоть что-то не заметить.  – Ты же ещё не рассказал мне про свой талант.     «А ещё, ты в меня лапками вцепился и хвостик приподнял» – отмечает про себя Попов, с такой же трудноразличимой смесью чувств. Мысль эта негромкая, но назойливая, и у Арсения никак не получается её отогнать. Как и неожиданное понимание, что будь Шастун персонажем игры по типу «Убить, поцеловать, жениться» – он бы просидел над этой дилеммой неприлично долго.     Антон на это лишь недоверчиво прищуривается и, сам от себя такого не ожидав – хихикает. Коротко, чтобы не показаться сумасшедшим, но неожиданно.. довольно? Ему хочется смеяться и улыбаться, но не для того чтобы испортить Попову настроение – на него просто снизошло озарение.     Сволочь довольная! Да какое там «испортить настроение» – его за такое убить мало.     Этот странный, почти флиртующий «хихик», теперь может показаться альфе чем угодно. Антону же, больше не кажется, он уверен – он понял правила игры. И он их принимает. Как бы дико это не звучало, но ему ведь хорошо. Хорошо в руках Арсения, который теперь если не заставляет, то разрешает, быть очень близко. В таком случае, почему бы не пользоваться моментом?     – Я талантливый мальчик... – тянет с неожиданной улыбкой, конкретно в эту секунду, Антон уже сам не знает, чего от себя ждать. Договаривает со вздохом, только лишь обведя кончиками пальцев весёлого лиса. – Настолько, что некоторых это раздражает. Видимо, в них способностей меньше.     Это не обвинение. Даже не насмешка. Антон сказал это слишком спокойно, опять-таки,  почти передразнивая коллегу. В конце вздыхает – соболезнует чужой бесталантности. Вздрагивает. Хватает губами воздух... Ничего не происходит.     Альфа только ухмыляется, подметив эту дрожь, всего на секунду, теряя доброжелательность лица. Теперь настала его очередь щуриться, и если у омеги прищур вышел дурашливо-озорным, то у альфы это больше похоже на корректировку прицела. Арсений любит наблюдать за тем, как самые стеснительные дети выдыхают и расслабляются перед камерой. Но Антоша (А он уже решил, что теперь будет называть омегу только так), явно нарывается. Не бездумно – полностью осознавая последствия. Так в себя поверил? Или... его действительно, не пугает происходящее?     Арсений оставляет его слова без внимания. Однако ладони возвращаются вниз, а пальцы,  вместо того чтобы зацепить краешек заячьего уха и наконец вернуть фигурку на место – обводят строчку на штанине. Такое простое касание отзывается мурашками. Перерыв для Шастуна окончен.     Омега вдыхает поглубже, как бы собираясь с силами. Медленно обводит кончиком языка верхнюю губу и чуть закусывает нижнюю – знает, чувствует даже за дрожащими ресницами, что за ним наблюдают. Арсений следит за ним внимательно, как за плодом интереснейшего эксперимента, а Антон уже знает, чего от него ждут: что хотят увидеть и услышать.     И он говорит. Много и неправильно. Список его талантов больше похож на список «грехов» – мелких, незначительных, но успевших очень сильно надоесть коллеге. Он их помнит, он их признаёт. Он прекрасно понимал, за что ему, в теории, может однажды прилететь. Он знает, что его ответы не нравятся. Чувствует. Но говорит, и каждый раз надломлено вздыхает, едва ли не обгоняя жалящий хлопок. Кусает губы и понимает – заслужил.     Потому что убегает курить прямо перед выходом на сцену.     Потому что разводит в гримёрной бардак, будто она принадлежит только ему.     Потому что спускает ползарплаты на мобильную игрушку, а после приходит невыспавшийся и злой.     Потому что вся эта злость достаётся Арсению. Который всего-то дышит в его присутствии и изредка шоркает своими любимыми тапочками.     Которому он ни разу не сказал «Спасибо», даже когда тот искренне старался о нём позаботиться, и, не угадав  с напитком, стал таскать ему различные чаи. В них тоже, вечно находились недочёты.     Потому что...     – Я очень хорошо умею бесить своего коллегу... – признаёт, наконец, с почти явной улыбкой, хоть зад к тому времени уже горит болезненно. – Кажется, это мой единственный талант.. – мурлычет послушно,  прижавшись ещё чуть ближе, как бы говоря «Твои слова – держи!» – Но он ему совсем не нравится...     Омега дышит глубоко, но вместе с тем отрывисто. Будто ему паралельно приходится убегать от кого-то и соображать налету. В нём звенит струна новых эмоций, непривычно-приятных ощущений. От её натяжения, по телу разлетаются искры, и он очень старается расслышать её получше.     – Это не самое хорошее занятие. – Альфа, тем не менее, вздыхает без осуждения. Более того, широкая ладонь в это время успокаивающе поглаживает ягодицы. От этого жеста ноги омеги, который успел приноровиться к своему положению, разъезжаются ещё шире. – Зачем же ты это делаешь, если ему не нравится?     Он мог бы задать себе тот же вопрос, если бы уже не был уверен, что этому странному омеге нравится всё происходящее. В конце концов, Антон ведь достаточно быстро разгадал его замысел – он мог бы освободиться быстрее, просто сказав всё необходимое, извинившись. Теперь, когда альфа уже не столько зол, сколько заинтересован: он уверен, что мог бы отпустить мальчишку, почти просто так. Но тот сам выбрал его дразнить.     Арсений прекратил счёт как только понял, что омега делает это специально.     Антону не нравится то, что ему делают больно. Но ему нравится то, как альфе нравится его прерывистое дыхание. Он даже готов пропустить в него голос, чтобы порадовать чужой слух, но ещё рано. Нравится оценивающий взгляд, чья строгость больше не пугает. Нравится сама мысль о том, что его... Наказывают? Омега и представить не мог, что когда-нибудь возбудится от подобного, но сейчас ему уже хотелось сложить губы трубочкой и медленно выдохнуть.     А если как-нибудь жалобно всхлипнуть и посмотреть виновато-виновато: его начнут гладить как котёнка и разрешат уткнуться куда-то в шею. Тогда, можно будет разорваться на волне контрастов. Наверное всё дело в том, кто с ним это делает.     – Он мне нравится... Очень-очень нравится! – омега не ожидал, что это признание дастся ему так легко. Что будет так радостно выдыхать слова в сгиб шеи и искоса наблюдать за тем, как по коже пробегают мурашки. Серьёзно? Его голос... может вызвать такую реакцию? И у кого – у Попова, который даже потерялся на несколько секунд!     Антон даже не заметил, как упёрся лбом в крепкое плечо своего мучителя. В других обстоятельствах, этот жест мог показаться особенно-трепетным проявлением нежности. Но сейчас голова просто вдруг оказалась очень тяжёлой и звенящей, как чугунная кастрюля.     – Он же старый! – шепчет альфа слегка сбито. Теперь его голос стал глуше от удивления, а не ради какого-то эффекта. Но в нём всё равно проскальзывает улыбка, ведь, как говорится «Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде».     Арсений не судья, но его брови сами по себе съезжаются. Взгляд который на него осмелился поднять омега, оказался подозрительно поплывшим. Он ведь собирался преподать пареньку урок – не более. А теперь ситуация медленно выходит из-под контроля: принципам альфы становится тревожно, в то время как внутренний зверь урчит всё более заинтересованно.  Видимо, не только его.     – А может у меня пунктик на стариков! – заявляет омега бодро. –  Ну, знаете, тех по которым уже давно плачет Дом престарелых... Ай! Потому что кажется, что только сердобольные сиделки в силах стерпеть их скверный характеррр!     Омежьи пальчики сильнее сжимают плечи. Антон прекрасно понимал, что нарывается, но казалось, здравый смысл повесил на своё окошко табличку «Не беспокоить!», ещё в момент первого столкновения с Поповым в коридорах телецентра. Это понимание его почти не пугало – лишь дёргало уголки губ в подобии улыбки. Поэтому теперь он лишь хмурился, айкал и тихо рычал после каждой фразы, которая могла хоть немного не понравиться коллеге. Альфа совсем его не жалел – руки у него сильные, и за каждое неосторожное слово прилетело мгновенно. Омега тут же исправлялся, словно услышав строгое «Меняй!» из чужих глаз. Правда, ответ угадывал не всегда.     Пугало только то, что ему уже казалось этого мало: хотелось, чтобы эти самые руки сжали его ещё крепче, без всех этих мешающих слоёв одежды, и даже, белья. Чтобы широкая ладонь опустилась со звоном кожи о кожу, даже если один этот звук, не говоря уже об ощущениях, заставит его одуреть окончательно. А если перевернёт на живот и сможет замахнуться сильнее... Может, смотреть прямо в глаза, не так уж и страшно?     Омега боялся даже представить, как снова посмотрит Попову в глаза, если тот вдруг обратит внимание на подозрительное влажное пятнышко под пальцами – тело предавало его самым подлым образом. Хотя разум тёк, едва ли не активнее.     Нет, чёрт возьми, он не мог возбудиться от подобного! Но близость этого альфы действовала на него слишком ярко: до приятной ломоты в мышцах и тяжёлого, сбивающегося даже без веской причины, дыхания.     После признания в симпатии, Арсений слегка смягчился и даже, внутренне размяк, подтаяв как шарик мороженого. Даже экзекуцию на какое-то время приостановил: свободная рука тут же потянулась вверх по спине, чтобы ласково запутаться в волосах, разрушая идеальную укладку. Омега больше не рыпался – теперь его можно было больше не сжимать и спокойно гладить, как бы вознаграждая за что-то.     За...что? В ответ на признание по телу разлилась неожиданная волна тепла и нежности. Едва ли не жарче, послушно распластанного по нему тельца. Арсений не знал насколько серьёзно можно отнестись к этим словам, пробежавшим резвыми мурашками по сгибу шеи, но ему было приятно знать, что на самом деле, он не противен мальчишке. Очень приятно.     Но потом Шастун снова заговорил о каком-то старике. Видимо раздражать альфу и получать за это лёгкую боль для него было проще и приятнее, чем говорить о своих светлых чувствах. Настолько, что даже положение, уже не то, что возмущает.     Смущает, волнует, кипятит изнутри.  На удивление альфы – не вызывает сопротивления. Омега оказался неожиданно покладистым мальчиком и начал понемногу затихать, уже после третьего шлепка, будто полностью смирившись со своей участью.     В нем тоже перекатываются волны жара. Но если в альфе эти волны пока кажутся более-менее спокойными и он от них только греется, то бедный омега уже думает о том, как бы от такой температуры не потечь слишком явно.     Попов – порядочный, интеллигентный альфа. Он наверняка из тех, кто целуется только на третьем свидании. В щёчку и с разрешения. Они, в конце концов, ведущие детского шоу. Д-е-т-с-к-о-г-о! Им положено говорить друг с другом голосами Заботливых мишек, их мысли должны быть чисты и невинны, как приходящие в студию малыши. А Антона в его присутствии кроет как какого-то подростка – хоть под землю проваливайся! Что будет, если этот добрейший человек с лучистыми глазами и лисёнком в кармане, узнает обо всём что происходит в голове омеги? Он же попросту откажется работать с таким извращенцем!     Хотя сейчас Антон сидит на коленях у этого интеллигентного тихони. Сидит и тихо вздыхает, готовясь принять очередной странно-приятный удар судьбы. Он сам усадил его на себя, как какой-то очень неправильный Дед Мороз. Почти уложил, заставив прогнуться и  подставить обтянутый брюками зад (Как же они оба проклинали эти брюки!) под далеко не самые невинные касания. Такое положение, не то что нарушает всякую субординацию – оно больше подходит под какую-то странную прелюдию...     Он играет с ним в какую-то игру. Говорит о себе в третьем лице, как совсем посторонний человек. У Антона же, будто бы берут интервью, и он всё ждёт новый вопрос, на который можно будет колко ответить. Но вопрос всё не задают, и омега понимает, что его тоже, всё ещё ждут. Ждут, когда он исправит свою ошибку и переформулирует последний ответ. Антон вдруг понимает, что сейчас ему действительно можно говорить. Он может повернуть разговор в свою пользу.     Он может сейчас всё испортить и потерять, но когда ему ещё представится шанс, так отвести душу?     – А может... может у меня заскок на него одного! – зашептал он жарко, отрывисто. Приподнялся слегка, крепче хватаясь за чужие плечи – беря от жизни всё, пока есть такая возможность: чтобы слова обжигали не менее чувствительный слух и рассыпались мурашками.  От рук, тем не менее, не сбегает. Сам теперь прогибается. Ждёт.      Арсений хмыкает заинтересовано – тоже ждёт, разрешает продолжить мысль. Неспеша гладит ягодицы, ну или, скрывающую их ткань, будь она неладна! Брюки плотные – конечно же, Антон его не боится. Только вот, что-то в нём начинает звенеть громче, стоит альфе почти случайно задеть полы пиджака, приподнимая его и будто бы пробираясь глубже.     Его Невыносимый омега, эта извечная Головная боль – оказался очень интересным мальчиком. Пока альфа жалеет лишь о том, что тот приблизившись к нему так сильно, спрятал своё очаровательно раскрасневшееся от смущения, личико.     – Может, я мечтаю чтобы он разложил меня прямо на столе для новостного блока... – эту мысль Антон пробросил как бы случайно, как всего лишь одну из версий. Тихо-тихо, отстранённо, хотя реакцию на неё ждал очень сильно. Знал, что она ещё последует – у самого узелки внутри вьются. Но сейчас ему очень хочется поиграть с чужим воображением. Поэтому закинув этот крючок, он продолжает рассуждать дальше.     Арсению пришлось стиснуть зубы, чтобы уже сейчас не рыкнуть что-нибудь про испорченного мальчишку. Пусть. Пусть выговорится, откроется, почувствует свою власть... Надо же, он пытается им манипулировать! Выводит на эмоции, вон – уже заставил потерять бесстрастное лицо. И какими путями!     Их шоу: не только шанс показать свои таланты, но и возможность для детей, опробовать себя в самых разных профессиях. В том числе, есть и декорации для новостной программы, где малыши примеряют на себя роль диктора. А Шастун представлял себе такое! Что ж, теперь и у Арсения тоже, не получится спокойно смотреть на эту тумбу. А это он ещё про профессию повара не сказал!     Может ли быть такое, что сколько Попов боролся с неясным желанием накинуться на омегу – столько же и Шастуну, тайно мечталось быть зажатым? Вечно он в его присутствии облокачивается на все доступные столешницы: почти ложится на них, будто спокойно стоять не умеет. Позы принимает едва ли не призывные, или такие, что сгодились бы для фотографий в соцсети, но никак не для выражения задумчивости.     Вечно жалуется, что у надевающей на него гарнитуру помощницы, слишком холодные руки. Неженка. На месте этой терпеливой девушки, альфа бы уже давно придушил его тонкими проводами. Именно придушил: не окончательно, но до появления в глазах мольбы о новом вдохе. Однажды он всё-таки не выдержал: проходя мимо, рявкнул на него со спины «Стой смирно!», хоть и не притронулся. Омега тогда посмотрел на него странно, почти как сейчас. Ради спасения своего рассудка, альфа отказывается сравнивать эти взгляды.     Арсений не сомневался в том, что Шастун любит свою работу. Но при этом он всегда умудрялся вертеться и капризничать, будто его насильно заставляют этим заниматься. Может, всё как раз таки потому, что тот любил свою работу слишком сильно?     Пока альфа пытается отвлечься от мельтешащих перед глазами картинок: разнеженного и разложенного на какой-нибудь поверхности Шастуна, тот обвивает его руками за шею и ёрзает на коленях так, будто уже и не боится спалиться. Если бы Арсений сейчас закрыл глаза, ему бы могло показаться, что с ним говорит не один Шастун. Он раздвоился, распался на ангела и демона, которые теперь сидят на обоих плечах и вещают свои мысли. Благо, что по очереди:     – Да и не старый он вовсе! Он просто старше, главнее... – оправдывается омега ангельским голосом.     Арсений в который раз тихо хмыкнул, решив для себя, что Шастуну эта властность, и даже, прямая власть над собой, должно быть, очень нравится. Причём не только и не сколько на уровне омежьих инстинктов – иначе бы он кусался, но из захвата выбрался. А тот уже спешит подтвердить его мысли жарким шёпотом.     – Сильнее, опаснее... Это так заводит! – добавляет шёпотом бесёнок. Он бы наверняка мог сказать и больше, но всегда замолкает, дразнит интригой.     Дразнить Арсения может быть опасно, но Антон к тому времени не то что завёлся – почти натурально опьянел от собственных мыслей. Наверное, где-то в глубине души, он сейчас проклинает альфу за то, что тот никак его не остановит. Попов лишь слушает внимательно, изредка пробегаясь щекоткой по позвоночнику. Контраст ощущений сбивает с толку и заставляет гадать о том, что может случиться в следующую секунду – в этом они на равных.     – Перед ним даже наше начальство дрожит! – восхищается ангел. Антон набирает побольше воздуха в грудь, будто собираясь перечислить все имеющиеся у Арсения, по его мнению, регалии. Но выдыхает лишь то, что особенно сильно очаровало его душу. – Он так хорошо общается с детьми!     Омега говорит очень милые вещи и почти таким же: по-детски тонким голосом. Однако Арсению хочется на него злобно рыкнуть: сколько времени они потеряли! Альфа возмущён до глубины души, тем что он мог бы общаться так же хорошо и с этим милым парнишкой, намекни тот хоть раз, что это ему нужно. Или Арсений был настолько слеп?     – Я бы очень хотел быть для него послушным мальчиком! – эта фраза вполне могла бы быть безобидной, если бы её не мурлыкнул чертёнок. Омега идёт ва-банк и отдаёт всё что только могло быть у него за душой. Если Арсению что-то не понравится, ну так и не надо было его дразнить, воплощением одной из фантазий.     Арсений же, ставит себе очередную галочку. Ему всё нравится до бешенства: того что грозит этому мальчику синяками на особенно мягких местах. Сорванным голосом. Простынями, не то что смятыми, но порванными – настолько сильно за них придётся держаться. Он бы проверил, насколько послушным тот может быть...     Но на завтра ещё назначены съёмки, чёрт!     О том как смотреть друг на друга и продолжать работать вместе, они тоже, подумают только завтра.     Представление в театре одного актёра приостанавливается, когда альфа резко открывает глаза. Тёмные как предгрозовое небо. В них так ярко читается хорошо сдерживаемый голод, что у Антона за секунду собирается слюна.     Наверное, омегам не положено так  говорить. Этому – особенно. Это ведь тон лиса, а он всего лишь зайка. Неожиданно маленький в чужих сильных руках. Беззащитный перед смотрящей на него тьмой. Омега не пугается, но упавшая на него пелена немного ослабевает. Кондиционер всё ещё шумит, уже как-то слишком резко – приходится вспомнить, что они всё ещё на работе. Осознать: что, кому и как наговорил.     Антон сам от себя такого не ожидал. Он сгорал от каждого слова, захлёбывался в них. Слова стягивали низ живота и высушивали его от самого краешка губ, перекачивая всю влагу куда-то вниз. Антон задыхался в раскалённой лаве, но всё говорил-горорил-говорил! Его точно прорвало – на смену одним словам, тут же поднимались новые: толпились нетерпеливо, сжигая язык и крадя дыхание.     – Да? – хмыкает альфа. – Пока не очень получается.     Замечание звучит даже несколько вальяжно, но его голос – это сталь обёрнутая в бархат. Антон в который раз выдыхает: в нём воцаряется спокойствие и даже смирение, какое бывает только в последние секунды перед взрывом. Арсений всё ещё держит его, даже как-то бережно: не кричит, не ругает, не высмеивает. В его глазах есть всё, кроме отвращения и желания оттолкнуть. От их диалога вполне могла бы сработать пожарная сигнализация, но это всё ещё диалог: честный и с проглядывающими между улыбками. Неужели, сегодня что-то изменится к лучшему?     Кто-то из коллег может выиграть спор, даже не узнав об этом.     – Я не хочу с ним ругаться, правда.– это звучит как робкая попытка оправдаться: замечание хоть и несерьёзное, заставило почувствовать вину за своё прошлое поведение. Даже почти поверив в себя, в то, что его правильно поймут, он продолжает придерживаться роли: будто говорит не с Арсением и не о нём же. Так немного легче и будто бы даже веселее.     Веселье всегда захватывает его быстро.     – Просто как представлю, как мы могли бы мириться... – тянет мечтательно. Арсений, у которого на шее уже и без жарких поцелуев, не осталось живого места, прекрасно понимает обрывки его мыслей. – Или, как бы он меня воспитыва-вал!     Омега протяжно мычит, но не от боли, а так, будто ему дали попробовать что-то очень вкусное. В конце концов, едва не стонет в открытую, всхлипывая что-то про «Да, вот так!» – упругие ягодицы оказываются особенно сильно сжаты в ладонях. Именно в воспитательных целях.     – Тяжело же вам работать вместе, если ты всё время о таком думаешь! – альфа прикладывает все усилия на то, чтобы звучать несколько отстранённо – роль есть роль. Про себя же, он уже невольно отметил мелодичность чужого голоса. В то время как в Антоне, успела осесть целая горстка искр от глухого рычания.     Застыдить омегу не получается, да и не очень хочется.      – Да, представляете, мы с ним работаем с детьми, а он меня как назовёт Антошей – так у меня будто хвостик вырастает! Каких мучений мне стоит не стечь под стол! На нас весь зал смотрит, а я схожу с ума от желания, встать перед ним на колени!     Этой тайной Антон делится немного иначе: как очередным анекдотом. Просто потому, что в запале уже не мог промолчать. Зелёные глаза всё ещё блестят почти лихорадочно, однако звонкий задорный тон сумел несколько разрушить атмосферу. Омега замолкает натянуто, будто только сейчас осознал, что наговорил лишнего. Возможно, он просто устал: наконец-то эмоционально выдохся, получил долгожданную разрядку и свободу от того, что бурлило в нём так долго. В который раз засмотревшись на чужие глаза, он понимает, что ему и смеяться уже не очень хочется.     Арсений почти неосознанно наклоняется ближе – тоже поймав эту неожиданную волну тишины. У него стучит в висках, и жутко чешутся клыки: хочется искусать эти всё ещё ангельски-розовые щёки. А ещё, хочется откусить этот наглый язык, чью смелость он ещё проверит на деле. Омега так явно трясётся – ну так пусть и не думает, что у него получится просто так сотрясать воздух. Всё тело каменеет в напряжении, но Арсений заставляет себя отвлечься на эту секунду нежности и ослабить хватку. Иначе они разгромят офис и сделают что-нибудь резкое, после чего общаться действительно будет сложно. Теперь они сидят, соприкоснувшись лбами и упрямо играют друг с другом в гляделки, хотя обоим, почему-то, хочется закрыть глаза. Альфа мысленно отвешивает себе подзатыльник, за какие-то  совсем неуместно-ванильные мысли о том, как правильно и нежно они сейчас, должно быть, выглядят со стороны. Это всё слишком неожиданно.     Попов не любит, когда какая-то ситуация выходит из-под контроля, его контроля. Когда сам он едва ли понимает происходящее – как теперь. Арсений не привык делить мир на чёрное и белое, но сейчас градус неоднозначных эмоций, всего что только могло накатить на него в одну секунду – накатило и приблизилось к критической отметке. И во всём виноват Шастун. Снова. Шастун, который сам же намекает, как только может, что готов передать ему весь контроль, всего себя, лишь бы тот остался рядом... Да, об этом думать приятнее.     – Чёрт, Арс, прости меня! – ладони омеги скользят по плечам: уже не сжимая, но осторожно обводя. Сам он всё-таки зажмуривается и быстро собирается с силами. Не даёт себе времени одуматься, хотя эти слова оказываются сложнее прочих. Их нужно произнести серьёзно, с полной отдачей. – Ты такой хороший, а я вёл себя с тобой как мудак! Я просто не знал, как ещё привлечь внимание и не спалиться, что потеку с первой же секунды...     Последнее Антон шепчет совсем тихо, неуверенно закусывая губу – это всё-таки стыдно и неловко, и... Арсений всё ещё даже не намекнул ему на ответную симпатию! Альфа запрещает себе засматриваться на эти губы –  ему пришлось почти прочитать очередное признание. Даже отстраняется слегка – так всем чуть холоднее, но безопаснее.     Примерно этих слов Арсений и ждал, добивался. Он ждал извинения – он их получил. Но теперь, оказался в корне с ними не согласен. Они оба хороши –  не могли понять друг друга так долго! А ещё с детьми работают...     – Ну, во-первых...– Антона встряхивает дважды: от хриплой строгости в мазнувшем по уху шёпоте, и от звонкого шлепка, который он уже совсем не ждал. – Не ругайся! Тем более, на себя...     Ругать его может только Попов – и то, почти любя. Как выяснилось.     – А во-вторых? – Антон очень волнуется и поэтому перебивает. Почему-то ему уже кажется, что он сейчас не услышит ничего хорошего. Снова кусает губы и, поймав тяжёлый взгляд, едва не собирается в комочек.     Альфа ещё ни в чём ему не признался, но его желания ясны до судорог в животе.      – Ты такой очаровательный, когда не пытаешься меня разозлить! – лицо альфы вдруг сияет улыбкой, причём такой яркой и умилённо-тёплой, что она бы могла за секунду разрушить более чем интимное настроение.     На самом деле – этот лёд настолько тонкий, что обоим страшно. То что простенькое крутящееся кресло смогло их уместить и всё ещё выдерживает – не иначе как чудо.     – То есть, мы всё-таки сможем дружить? – Антон сразу понял, что скажет какую-нибудь глупость, но сдержать этот полный визгливой надежды вздох, уже не смог. А глаза круглые счастливые-счастливые!     Арсений едва удержался, чтобы не запрокинуть голову и не расхохотаться в голос.     Дружить? Дружить?! Господи, сколько же трепещущей детской наивности в этом омеге! Как она только уживается с тем маленьким бесёнком? Откуда он такой вообще? И почему, его так приятно держать на руках?     – Нет, Шастун, я не буду с тобой дружить! – заявляет жёстко, и на испуганное «Почему?», отвечает совсем другой улыбкой. – Потому что секс по дружбе – мерзкая идея.     Щёки омеги вспыхивают с новой силой, а губы – шокированно-возмущённо распахиваются. Будто и не он только что говорил вещи намного постыднее. Ну уж нет, больше он не спрячется, не оставит альфу виноватым во всём! Арсений почти грубо ловит его подбородок двумя пальцами, не давая смущённо увести взгляд. Тянет на себя и сам резко поддаётся вперёд, как для поцелуя. Но лишь хрипит в самые губы.     – Бессовестный мальчишка! – голос простреливает электричеством, в то время как большой палец почти ласково, треплет по щеке. – Ты так долго не мог поговорить со мной по-человечески, только злил и выделывался. А теперь, не побоялся настолько явно потечь! Ты серьёзно думаешь, что я отпущу тебя просто так, после всего что ты сейчас наговорил?     На самом деле, Антон уже ни о чём не думал – у него из мыслей остался белый лист. Грозное шипение заставляет дрожать даже это полотно. Он весь сжался, боясь заскулить от вибрации в голосе, и действительно оставить под собой лужу. Арсений умел быть и заботливым отцом, и строгим папочкой – уже не ясно, кто из них доведёт омегу быстрее.     До ручки, до постели, до оргазма, до оргазма вне постели и без касаний – уже не важно! Сердце скачет нарушая все правила – как резиновый мячик. Антон напрягся слишком сильно, и в итоге, подпрыгнул от рычащего «Отвечай!»     – Эй! Я же честно во всём признался, хватит! – омега снова злобно зыркнул на коллегу, не понимая, в чём теперь мог ошибиться. Антон задумывается, что мог бы пообещать сделать что угодно – он ведь не хочет уйти безнаказанным за свои слова. От мысли, что ему ещё представиться возможность произнести подобное, спазм внизу живота становится почти болезненным.     Это «хватит» – плаксивое, вредное, но не протестующее. Почти игривое – потому что альфе в некотором роде нравится образ жертвы. Тайно или явно наслаждающейся своим положением – что немаловажно. А Антон кайфует настолько, что может просить остановиться. Это вызывает лишь самодовольную улыбку.     – Подожди-подожди- подожди! Теперь, по шлепку за каждый испорченный дубль рекламы... – поясняет Арсений сладко.     В воздухе правда тянет чем-то сладким. Антон ещё многое успеет сказать, но сейчас он молчал слишком долго, и Арсений вернулся к изначальному плану.     Съёмки этой самой рекламы злили его больше всего – в последний раз они отняли у них, без малого час. Хотя в итоге можно было так же признать, что они становились едва ли не самой смешной частью работы. Арсений и теперь смеялся – он сказал это просто так, даже без явного намерения выполнить условие.     Ему хотелось лишний раз напугать омегу и увидеть, как его зрачки парадоксально расширяются. Да и что скрывать – лапать чужой зад оказалось очень приятно. Ещё приятнее то, что фетиши у них оказались общие. Арсений умел и любил играть в долгую – теперь ему интересно, через сколько омега взмолится чтобы с него сняли одежду, или признается, что всё-таки больше не выдержит.     – Не я один их портил! – испуганно возмущается Шастун, слабо пихаясь куда-то в грудь. На самом деле, его многое пугает: то с каким расчётливым спокойствием Арсений выставляет новые условия, просто ставя перед фактом, то, сколько подобных дублей он может вспомнить, хотя бы за последнюю съёмку, то что Антон в глубине души, согласен на эту сделку... – В таком случае, по поцелую за каждую смешную шутку!     Антон не дурак – он знал, как часто Попова разносит с каких-то его случайных шуток. Он не считал себя гением юмора – все шутки у него рождались именно случайно, как чистейшая импровизация, но то что у омеги порой получалось рассмешить коллегу и поймать на себе улыбчивый взгляд – было самым настоящим поводом для гордости.     То звонкий как колокольчик, какой-то уж очень омежье-принцесочный «хихик», то раскатистый «денежный» смех – Арсений всегда смеялся по-разному. С Антоном,  на самом деле, особенно часто. Порой альфа мог рассыпаться, просто посмотрев на его физиономию. То что он может вызвать такую яркую реакцию у предмета обожания, просто смешно живя рядом – грело душу омеги не слабее, чем «Антоша».     Они умеют нормально общаться (Иначе бы у них, наверное, совсем ничего не получилось), нередко понимают друг друга с полуслова, синхронно ловят какое-то общее настроением, разделяют друг с другом шутки, над которыми больше никто не смеётся, а уж когда им нужно объединиться против общего врага...! Но всё это только пока горит огонёк камеры – не дольше чем требуют обстоятельства. Поэтому Антон был влюблён в свою работу и наслаждался каждой секундой. А Арсений.. Он ведь тоже, порой смотрит на него долго и улыбается как влюблённый придурок! Как такое могло растаять с уходом за кулисы?     Сейчас камер поблизости нет. (Какое счастье!)  Но странное чувство единения, не то что присутствует – усиливается с каждой секундой. В воздухе носятся цветные искры – вихри сумасшествия, говорящие, что сейчас, в принципе, может произойти всё что угодно. Поэтому Антон рискует, выдвигает требование. То, на которое ему бы явно не хватило смелости в других условиях, на трезвую голову. Антон готов стерпеть самую настоящую порку, готов извиваться и кричать до хрипоты, если Попову так сильно понравится его голос, но ему нужна моральная компенсация. Чужие губы вполне подойдут, даже если заставят окончательно потеряться: в конце концов, кусать свои – уже слишком скучно.     Если бы Арсению кто-то сказал, что он когда-нибудь будет с упоением целовать эти наглые губы, да просто мелко касаться их своими – он бы не задумываясь покрутил пальцем у виска и послал говорящего ко всем возможным врачам. Но сейчас ему самому будто приставили  к виску пистолет. Причём даже без явных угроз – просто как факт того, что выстрел прогремит в любом случае. А вот, будет ли ему в этот момент хорошо, или, очень хорошо – решать уже Арсению.     В воздухе разлит терпкий ликёр, в глазах искрит сумасшествие, а ставка Антона играет – альфа целует осторожно, изначально едва касаясь лица, но не давая омеге даже осознать собственную просьбу. Он не помнит сколько раз смеялся, а, следовательно: сколько поцелуев задолжал коллеге, но уже готов расхохотаться снова – из-за его шокированной физиономии.     Сейчас омега, кажется, верит в реальность происходящего ещё меньше, чем раньше. Губы растягивает в улыбке: длинной, по-кошачье довольной, словно он совсем дурачок, видящий очередной сон. Но даже тогда, их не касаются. Выдвинутое омегой условие кажется Арсению более чем справедливым и вполне ожидаемым – альфа уже давно засматривается на малиновые губы и насмешливо провожает взглядом каждый вздох. Но это не означает, что он не будет играть по-своему.     У Антона перехватывает дыхание уже от самых лёгких касаний, не смотря на то, что первые несколько поцелуев невинно падают на щёки и подбородок. На линию челюсти и даже кончик носа – потому что правила нужно устанавливать точнее. Арсений дразнит не скрываясь: ловит каждый нетерпеливый вздох, сверкает глазами и, даже, разрешает целовать в ответ. Но не в губы. Антон благодарен и за это: очнувшись от первого шока, он вцепился в альфу с новой силой и задышал часто-часто.     Его подгоняют руки – Арсений выполняет обещенное. Ждёт первый полноценный вскрик.     Это Его омега – ему так можно. Арсений этого ещё до конца не понял и не принял, но внутренний зверь уже всё решил – это Его мальчик. Ему можно мучить его сколько захочется, как минимум до тех пор, пока в ответ предано смотрят пьяно-влюблённым взглядом. Его мальчик мелко дрожит от радостного нетерпения, жмётся ближе, словно голодный кот... Но он обещал быть послушным – мяукнул это во время одного из приливов нежности, пока ему тепло дышали в макушку, и даже не заметил.     Теперь тихо вибрирует, подскакивает: рвётся догнать, поймать, схватить чужую улыбку. Альфа прекрасно понимал его нетерпение, но пока лишь наслаждался единственным доступным ему участком кожи. Она, как и всё в омеге, удивительно подходящая под всё, что так нравится Попову. Мягкая, чем-то очень тонкопахнущая. Румянцем покрывается быстро, вспыхивает при малейшем касании, и мурашки по ней бегут даже в тех направлениях, где их видеть совсем непривычно.     А если слегка напрячь фантазию и...     – Арс!     Антона снова подбрасывает. Омега почти срывается на звучный стон, к которому хотел прибегнуть  ещё очень нескоро – только как к последней хитрости, и только тогда, его всё-таки затыкают поцелуем. Резко и несдержанно – как хотелось: тут же оттягивая нервирующие губы. Оттягивая, но не кусая – кусаться начнёт омега, за что тут же будет вознаграждён глухо-рычащим «Бесишь!»     Поцелуй получается жадным, будто каждый пытается откусить друг от друга по кусочку, но не бездумно-страстным: словно они накинулись друг на друга после долгой разлуки. Даже если всё внутри требовало именно такого – у них бы не получилось. Их поцелуи отрывистые, торопливые и слегка смазанные. Кажется, что они пытаются нырнуть в ванну с кипятком: дыхания не хватает и всё тело в ожогах, но что-то мазохистски-буйное толкает кинуться снова..     Если бы Антону сказали, что в чьих-то руках его будет плавить как кусочек масла и скручивать в объятьях как белье при отжиме – он бы громко выругался из гордости, а потом, робко уточнил адрес этого чудо-человека. Если бы ему сказали,  что это будет кто-то вроде Попова – он бы нервно рассмеялся, решив что над ним жестоко шутят. Но теперь это происходит, и гравитация Земли стремительно теряет всякое значение.       – Ты на вкус как мои любимые конфеты... – слабо выдыхает омега, кое-как расплетая губы.     Со временем воздуха больше не становится, как и желания отрываться друг от друга, дольше чем на новый вдох.       – Я куплю тебе новую конфетницу. – невпопад обещает альфа.     «Романтично» – Антон, насколько это ему позволяет ясность мысли, решает про себя: можно ли это считать началом их конфетно-букетного периода? Букетов ещё не было, а вот конфет уже столько, что.. Нет, только себе оставят! Вместе они, как выяснилось, настолько сладкие и вкусные, что только в фантиках лежать.     Жадно выхватывая воздух, отдаляясь друг от друга на расстояние в несколько миллиметров, они то и дело облизываются – примеряются к запаху и вкусу друг друга. Может быть, это действительно причудливая особенность их природы, а может – излишняя сентиментальность мышления, но образы приходят яркие и обоим кажется, что они в жизни не пробовали ничего лучше.     Антон сливочный. Воздушный зефир. Нежное суфле с лёгким ароматом ванили. Он обнимает мягкой, тающей на языке оболочкой, пряную горько-шоколадную сердцевину. В нём разливается аромат ненавистного кофе: заменяет собой кровь и разгоняет сердце до опасных пределов. Арсений – та самая, пьяняще-горькая сердцевина, но в нём так же есть и нежный крем, и тонкий фруктовый аромат, и колючая ореховая крошка.      Антон коротко пищит когда его тянут за волосы, вынуждая запрокинуть голову и открыть шею. Теперь Арсений тоже ненавидит их костюмы – они скрывают абсолютно всё, оставаясь, как выяснилось, невыносимо тесными. Ладони беспорядочно шарят по телу, и Арсений уже не знает, кого сейчас жалеет больше: себя-любимого, вынужденного бороться с желанием порвать всю лишнюю одежду; или Антона – невыносимо, опасно-горячего, который вынужден страдать ещё и от дополнительного тепла одежды.     Головы кружатся так, словно до того они дышали предельно часто, или не дышали вообще. Веки тяжелеют – в гляделках ничья. Антон слабо мычит в поцелуй – неудачных дублей было около тридцати, и Арсений, судя по всему, намерен отсчитать все. Омега мстит свежими укусами на губах: не сильными, но злящими сильнее. Ответом ему становится рычание, от которого стянутое в пружины нутро требует упасть назад и отдаться прямо на полу. И так по кругу.     В какой-то момент, Антон действительно чувствует как соскальзывает вниз, но всего на долю секунды – альфа резко вскакивает: не разрывая поцелуя и не отпуская коллегу, который тут же схватился за него бёдрами. Арсений сам не знает зачем встал – видимо ноги потребовали убраться из неподходящего под настроение офиса. Но далеко уйти не получается.       Салфетки и какие-то мелкие кисточки летят на пол – омега оказывается сидящим на самом краешке столика. Ноги его всё ещё послушно расставлены, а руки, судя по всему, пытаются задушить альфу. Он запрокидывает голову, не желая потерять губы, пропуская глубже. Теперь Арсений значительно возвышается над ним, и Антон бы с радостью завалился назад – притяжение самых разных поверхностей действительно усиливается в его присутствии. Но позади лишь усыпанное лампочками зеркало и какие-то флаконы с дорогущей косметикой, которые никак нельзя разбить.          – Ты такой горячий, Антош.. Во всех смыслах, горячий.... – рваное дыхание обжигает кожу, но это не повод не целовать. – Тебя лихорадит как в самый разгар течки..  Может, мне ещё домой с тобой поехать, помочь?     В последнем предложении слышится непрекрытая, довольная насмешка. Антон бы оскорбился, услышав подобные намёки от кого-либо ещё. Но здесь отвечает не задумываясь: выдыхает так же отрывисто, между поцелуями, когда хватает сил.     – Поехали... Только... Господин ведущий, вы должны кое-что знать... Я вам соврал. – здесь он замер, дожидаясь когда на нём сфокусируется заинтересованный взгляд альфы, и продолжил хитро сверкая глазами. – Мой главный талант – стонать.

– Вот, Арсений улыбается, молодец! Мотор!