Пища для размышлений

Где-то недалеко со спины доходит тепло от тлеющего костра, на углях которого теперь уже можно было бы жарить мясо. Их лагерь находился где-то на опушке, вдалеке от всяких деревень: путь до ближайшего населенного пункта был внушающим. Где-то совсем рядом находились их спутники, хотя…нет. Их друзья. Эльфийка завороженно смотрела на небо, коим не могла налюбоваться и за тысячу лет, да и хоть еще тысячу будет смотреть на него, разве изменится оно хоть на каплю? Она заметит пропажу одной далекой звезды? Да разве хоть кто-то это заметит?  Вдыхает запах сырой земли после дождя: морщится. Влажная трава оставляет мокрые следы на одежде, разве это так приятно? Но, почему-то, Гиммель, что сидел подле, наслаждался. Человеческие забавы, кои ей были далеки и чужды, хоть и в какой-то степени она могла ухмыльнуться, видя его такое довольное лицо. Наблюдала за людьми, словно за детьми; так ведь таковыми они для нее и являлись.  Ах… эта эльфийка, потерявшая счет времени и его ценность, с таким прекрасным понимаем, что утром Солнце обязательно появится на небе, а ночью его сменит Луна. И так было и будет вовеки веков. Сейчас она снова прислушивается к треску догорающих веток, что был позади нее, совсем не замечая такой пристальный взгляд на себе. А он не решается сказать о том, как же красиво это ночное небо отражается в ее ясных и светлых глазах, что повидали годы прекрасных и ужасных событий. Мог ли он хоть на четвертую часть представить в своей голове, что она смогла увидеть за эти века? Могло ли хотя бы воображение позволить дать ему знать об этом? Конечно же, нет. Он никогда не приблизится хотя бы к самой малой доли того, что пережила эта, на вид, маленькая и хрупкая эльфийка. Гиммель… — … а ты хотел бы жить столько, сколько живу я?  Её такой всегда тихий и всегда спокойный голос звучал в его голове, словно симфония, словно лучшее творение самого талантливого музыканта, даря душе такое приятное и, может, немного мнимые ощущения каких-то надежды и тепла. Лишь только прислушавшись к каждому ее сонно сказанному слову, даже слегка насладившись, он ей отвечает: — Это слишком большая ответственность. И не думаю, что я с ней смог бы справиться.  — Какой уклончивый и осторожный ответ. Парень пожимает плечами, слегка улыбнувшись. — А ты, Фрирен, смогла бы прожить лишь одну человеческую жизнь? Девушка дотронулась до своих замерзших кончиков ушек, поморщив нос. Взглянула на его такие теплые глаза, потом вновь отвернулась. Гиммель это заметил.  — Нет, конечно же. Лишить меня долгой жизни, стало быть, то же самое, что оборвать крылья птице, которая уже давно научилась летать.  — Если бы мне было дозволено, я бы взял эту ответственность, чтобы провести это время вместе с тобой. И нет, она не услышит, как в это время быстро и настойчиво сильно бьется его сердце внутри груди. Не поймет, какой огромной ценности эти, сказанные далеко не на ветер, слова в себе несут. Не сможет… — Для чего?  — Чтобы ты не осталась вновь в одиночестве.  — Об этом можешь не переживать, ведь одиночество — это и есть часть моего существования.  Нет… Фрирен не поймет даже самую малую каплю тяжести веса того, что он скажет. И в этом она ото всех отличалась. Гиммель улыбается, глядя на нее, с какой-то долей грусти. Ему бы так…так сильно бы хотелось, чтобы она поняла. Кажется, она уже давно устала от этого бесконечно долгого времени, и как бы он хотел разделить эту ношу вместе с ней. А он совсем не знал, сколько ему было еще отведено находиться рядом с нею. Но, вы просто поверьте, что он бы хотел до последнего своего вздоха.  Быть может, Фрирен так боялась привязываться к людям лишь потому, что их жизнь коротка, словно вспышка? А ведь ей придется нести каждую смерть близкого на своих плечах через года, неизбежно теряя вновь и вновь. Тогда, является ли это вообще благословением? Наверное, всё же, это самое, что ни на есть, настоящее проклятье.  Гиммель поднимается с мокрой травы, а Фрирен почему-то чувствует себя слегка покинутой. Если эльфы лишены тех привычных людям сентиментальности, чувств и ярких эмоций, тогда, от чего же..? Быть может, они были вовсе не лишены, а так просто кто-то и когда-то предрешил? Ну до чего же абсурдно глупо то, что осознание столь простой истины до нее дойдет, быть может, не в этом и даже не в следующем столетии… ведь у Фрирен было слишком много времени, чтобы подумать.  Эльфийка осталась сидеть, продолжая вглядываться в ночную глубь, теперь, почему-то, без прежнего искреннего наслаждения. Затем нежно упавшая ладонь на плечо ее слегка напугала; Гиммель вернулся с двумя подушками и одной накидкой, которой сразу же укрыл Фрирен. Под голову положил подушку, лег на траву, продолжая смотреть на звезды, и девушка последовала его примеру: стало гораздо теплее и… приятнее. — И как, небо хоть каплю поменялось за тысячу лет?  Эльфийка совсем слегка улыбнулась, уместилась поудобнее, затем ответила с добротой в голосе: — Не знаю… я ведь совсем не обращала на это внимания.

Но теперь будет.