Ошибка

Цучигомори не любил пить. Не поймите неправильно, у него не было предвзятости к спирту, но была очень ответственная работа — отслеживание чужих судеб. Если бы он напился, то мог бы случайно стать косвенной причиной конца света (вездесущий эффект бабочки, будь он неладен). Поэтому Цучигомори никогда — слышите? никогда! — не соглашался пойти с коллегами в бар. Это означало неизбежные расспросы («Эй, Цучигомори, а у тебя есть девушка?»), неизбежное давление («Пей! Пей! Пей! Пей!»), неизбежный шум, гам, болтовню и, наконец, неизбежную потерю контроля. Контроль был всем, что имел Цучигомори, и если бы он потерял контроль, то ничего бы не осталось. Однако он согласился сходить в бар с Юги Аманэ. Парнем, который перенял профессию Цучигомори, стиль одежды Цучигомори («Свитер в середине июля, Юги? Серьëзно?») и даже пристрастие Цучигомори к кофе. Хотя он пил кофе не из чашки, как любой нормальный человек (и как Цучигомори), а из пробирок для химических реактивов, как будто он либо бессмертный, либо идиот-самоубийца (второе было похоже на правду, а первое заставляло Цучигомори задуматься и ощутить странный дискомфорт в животе — возможно, дежавю). Юги Аманэ был удивительным человеком. Если не считать его странные предпочтения в… питье… то можно было найти ещë достаточно странностей. Он постоянно носил на лице кривоватую рассеянную улыбку. Он любил говорить загадками, игриво растягивая гласные и лукаво щуря янтарные глаза. Он имел настолько сильную, что даже слегка жутковатую фиксацию на механизмах, пытаясь починить всë, что видел, причëм совершенно бесплатно (и при этом жаловался на то, что едва сводит концы с концами из-за повышения налогов — не то чтобы Цучигомори беспокоили налоги, всë же, он нечисть, но смотреть на напряжëнные морщинки около глаз Юги было неприятно). И он совершенно спокойно принял новость о том, что Цучигомори — не человек. Этот идиот рассмеялся и сказал: «Да, Цучигомори-сэнсэй, я заметил. Ты не очень хороший актëр». Поэтому да. Юги Аманэ был удивительным. Если кто-то и мог привнести в существование Цучигомори капельку (волну, море, океан) новизны, так это Юги Аманэ. Неудивительно, что Цучигомори согласился пойти с ним в бар. Как же всë к этому пришло? Потому что это решение не могло взяться из ниоткуда… Да, да, Цучигомори питал слабость к паршивцу (быть может, сыграло роль то, что когда-то Аманэ был его любимым учеником), но он не был настолько слаб, чтобы без веских оснований изменить своим принципам. Поэтому обстоятельства крайне важны. И… всë было довольно просто, на самом деле. Даже смешно, какую причину Цучигомори посчитал достаточно веской, чтобы совершить такую ошибку. Позвольте объяснить: Юги Аманэ был удивительным человеком. Эксцентричным, стойким. Он выглядел так, будто всë было под контролем, даже когда в двадцать пять колба с кислотой взорвалась в его руках, даже когда в двадцать один его ученица рассказала о жестокости со стороны еë отца, даже когда в тринадцать перила крыши скрипели под тяжестью его накренившегося вниз тела, готового отпустить, упасть, лететь, лететь, разбиться. Юги Аманэ был удивительным человеком. Он всегда улыбался или хотя бы находил силы для подшучиваний над Цучигомори. Каждую пятницу он предлагал своему коллеге сходить в бар, прекрасно зная, каким будет ответ, но всë равно весело смеясь с каждого хмурого выражения лица и каждого недовольного отказа. И причина, по которой однажды Цучигомори поддался, была в том, что в тот день Аманэ молчал. Просто молчал. Он не был особенно грустным, но и не улыбался, не шутил свои шутки, не сверкал прищуренными глазами, не выстукивал пальцами по столу какие-то случайные ритмы. Он выглядел так, будто его разум находился далеко от школы, а телом руководила исключительно мышечная память. И последней каплей стало то, что он не пригласил Цучигомори в бар, как делал каждую пятницу до этого. Он вообще на Цучигомори не смотрел. Ни на кого особо не смотрел, ни с кем не пытался завести разговор. Отсутствующий, пустой, со сгорбленными плечами и мятым халатом. Уставший. Поэтому Цучигомори, который, наверное, с самого своего появления в этом мире был эмоциональным бревном, не придумал ничего лучше, чем пригласить Аманэ в бар. И заплатить за выпивку. Естественно, он быстро начал мысленно ругать себя, а позже очень пожалел о своëм решении. Но в тот момент он был доволен тем, что Аманэ выглядел более живым, более бодрым, более Аманэ. Поэтому они пошли в бар. Юги выглядел взволнованно. Почти так же взволнованно, как когда слишком увлекался рассказами о новых открытиях астрономов, которые увидел в газете. Он шутил вдвое больше, чем обычно, но в его голосе была слышна благодарность, а широкая улыбка оставляла ямочку на левой щеке. Цучигомори всегда сравнивал его с луной, но сейчас казалось, что Аманэ — солнце, а Цучигомори — стремящийся достичь его тепла Икар. Было легко пустить всë на самотëк, глядя в эти солнечные, мерцающие от радости глаза. Казалось естественным чокаться стаканами и пить, пить, пить до дна. Это то, чего Цучигомори боялся, когда его звали выпить. Он боялся того, что ему это понравится. Боялся мысли о том, что алкоголь не так страшен, как он считал. Боялся мысли о том, что он не сделает ничего, что повлияло бы на чью-либо книгу. Он всегда противился этому, как только мог, чтобы ненароком не поддаться соблазну. Но чего он не учëл, так это того факта, что Юги Аманэ — удивительный человек. Цучигомори глазом моргнуть не успел, как за выпивкой пролетело несколько часов, и внезапно, но при этом ожидаемо аж до мурашек, Аманэ поцеловал его в губы, обдав запахом виски изо рта. Цучигомори не стоило этому потакать. Ему не стоило смаковать горечь чужого языка, облизывающего его острые зубы, и думать: «Вау, а это не так уж и плохо». Ему не стоило держать Юги за плечи, пока их губы соприкасались, пока чужие руки стискивали воротник его рубашки, прижимая ближе, ближе, ближе к себе. Ему не стоило так много и так беспечно пить, как будто на нëм не лежала ответственность чуть ли не мирового масштаба. Ему не стоило идти в этот чëртов бар и обращать внимание на изменения в настроении Аманэ. Почему это вообще так важно для Цучигомори? Юги — один человек среди семи миллиардов таких же, и тот факт, что Цучигомори когда-то заворачивал его руки в бинты, стащил его с перил крыши, стал для него коллегой и кем-то вроде друга и рассказал ему о своëм происхождении, не должен менять абсолютно ничего. Аманэ человек. Предсказуемый (ложь), обычный (ложь, ложь) и глупый, как и все его сородичи (ложь, ложь, ложь, хватит лгать себе, Цучигомори, просто прими то, что ты трус). Ему стоило оттолкнуть Аманэ и сказать, что они совершают ошибку. Цучигомори совершил ошибку. Всë это было плохой идеей с самого начала и кончиться ничем хорошим не могло. Они вышли из бара и разошлись уже поздно вечером. Наверное, в районе полуночи. Аманэ пошëл домой, а Цучигомори вернулся в школу и уснул, не дойдя пяти шагов до своего спального мешка в учительской. Следующие два дня — суббота и воскресенье, поэтому они должны были увидеться только в понедельник. Решив проверить книгу Аманэ на следующее утро (он стал делать это реже ещë когда Юги поступал в университет), Цучигомори понял глубину ямы, которую вырыл, поддавшись соблазну вчера вечером. В книге не было ни похода в бар, ни того поцелуя. Когда Цучигомори увидел это, он сперва выронил книгу из рук и схватился за голову, пытаясь не паниковать. Ну надо же… он, видите ли, решил отпустить контроль! Напился вместе с Юги Аманэ — самым удивительным и (к чëрту самообман) непредсказуемым человеком, которого знал. Подумал, что ничего не случится… Ошибка новичка. Цучигомори таких ошибок не делал даже когда только вступил в должность. Впрочем, тогда и привязываться было особо не к кому. Это просто смешно, как глупая сентиментальность могла привести к чему-то подобному. Но потом Цучигомори дëрнул себя за волосы и силой прогнал из головы все эти уничижительные мысли. Они не помогли бы ему справиться с сложившейся ситуацией. Придумать бы ещë, что смогло бы помочь… У него явно не получилось бы отмотать время назад и… что? Отговорить прошлого себя от той идиотской идеи, нарушив кучу законов вселенной, один из которых буквально «не контактируй с версиями себя из прошлого или будущего»? Нет, это полный бред и совсем не вариант. Единственное, что он мог сделать, это не продолжать с Аманэ те… то… что бы это ни было. Он просто должен сказать Юги, что им больше не стоит ходить в бар. И не стоит целоваться. Пусть это и было довольно приятно. Выходные тянулись мучительно долго даже несмотря на то, что Цучигомори делал всю работу, которой только мог себя занять. Он знал, что должен отвергнуть Юги. Он был согласен с необходимостью этого. Им стоило вернуть свои отношения в прежнюю колею. Коллеги. Возможно, друзья (тут уж как посмотреть). Но не любовники. Так было бы правильно. Не было бы больше никаких изменений, противоречащих книге. Возможно, в таком случае та оплошность, которую Цучигомори уже не мог исправить, не повлияла бы на судьбу Аманэ. …Но решение, принятое Цучигомори, ощущалось, как что-то чуждое. Он не желал признаваться себе в том, что сожалел о собственных ограничениях, которые затрагивали всю его сущность: каждое движение пальцев, каждое подëргивание бровей, каждый шаг, каждый вырывающийся из горла звук. Он не хотел признавать это, потому что думать об этом в таком ключе было больно. Поэтому он повторял у себя в голове: «Это правильно, это правильно, это правильно. Так будет лучше, так будет лучше. Это правильно», пока дыра в смоляном ядре его души не сомкнула свои перепачканные чернилами края. Не навсегда, конечно. Такие вещи не подлежат ремонту, в отличие от сломанных механизмов, которые Аманэ так любил приводить в движение. Понедельник был неловким, но только для Цучигомори. Юги выглядел так, будто что-то затеял, будто приготовил какой-то сюрприз. Он и не скрывал этого особо, нет, наоборот — взволнованно щурил глаза, наклонял голову набок, сцеплял руки в замочек за спиной; обещал всем своим видом: «Подожди, и я покажу тебе кое-что интересное». Аманэ почти светился; на его лице была яркая, солнечная улыбка. (Цучигомори задавался вопросом, сможет ли это тепло сплавить края пустоты внутри него, если он подойдëт, подлетит ближе. Возможно, это исцелит его. А возможно, он просто сгорит или расплавится, как восковая свеча… Как ни странно, он не был бы против любого исхода, если бы это значило, что он хоть на мгновение ощутит тепло Аманэ своей кожей.) Цучигомори чувствовал себя виноватым за то, что был намерен разрушить это. Но то, что он собирался сделать, было правильно, правильно, необходимо, правильно, не так страшно, поэтому он неловко хмыкал в ответ на привычные шутки Аманэ (которые, впрочем, теперь он произносил немного более глубоким голосом) и ждал конца уроков, чтобы остаться наедине и поговорить… Спустя две разбитые пробирки и одну потерянную ручку учебный день закончился, и Цучигомори очутился в родной учительской. Услышав знакомую поступь, он распознал в идущем человеке Аманэ и приготовился к разговору. Открыв дверь, Юги почти впрыгнул в комнату. Он осторожно закрыл дверь и с игривой улыбкой вытащил из кармана какую-то коробочку, протягивая Цучигомори. В этом кубике из картона не было ничего необычного, но Цучигомори сразу понял, что там была вещь, (предположительно) вызывавшая у Аманэ тот взволнованный прищур глаз на протяжении всего сегодняшнего дня. — Открой! — Юги кивнул на коробочку, и только после этого Цучигомори додумался перестать пялиться на неë и наконец забрать из рук коллеги. Сняв крышку, он увидел наручные часы. Движение стрелок было едва слышным, фиолетовый кожаный ремешок выглядел качественно, крохотная бабочка украшала центр циферблата. У того, кто их делал, хороший вкус. — Где ты купил их? — рассеянно спросил Цучигомори, скользя пальцем по гладкой кожаной поверхности часов. — Не купил, а нашëл. Валялись в кладовке! Даже не знаю, откуда они там, — Аманэ засмеялся. — Они были сломаны, поэтому я починил их на этих выходных. — Может, они от твоего отца. Ты ведь до сих пор живëшь в родительском доме? — Да, может быть, папа оставил… — он усмехнулся немного более вяло. Наверное, грустил: не так давно отец Аманэ скончался от какой-то болезни сердца. — Красивые, правда? — И вот его голос снова пришëл в норму. — Очень, — кивнул Цучигомори, осторожно постукивая по стеклу. — Простые, но стильные. И почти никаких царапин… Следов починки совсем не заметно. Хорошая работа. — Спасибо, я старался! Может, наденешь? — обрадованно спросил Аманэ, подходя ближе — достаточно близко, чтобы Цучигомори, ощутив его дыхание на своей коже, вспомнил о своих изначальных намерениях. — Что? — когда до Цучигомори дошëл смысл этих слов, он вздрогнул и поднял голову, чтобы посмотреть на Юги. — Я думал, ты просто хочешь показать их мне? Аманэ удивлëнно моргнул, а потом звонко рассмеялся. — Сэнсэй, а ты умеешь удивлять! Конечно же, я принëс их не просто чтобы показать. Они твои! — продолжая посмеиваться, ответил он. — Иногда я думаю о том, не был ли тот ты, которого я помню из детства, галлюцинацией. Тот Цучигомори-сэнсэй казался мне умным! — Ну ладно, хватит. Надену я их, успокойся. Просто… не сейчас. Чуть позже, — Цучигомори посуровел. — Надо поговорить. Аманэ тоже постепенно перестал улыбаться, когда отсмеялся и, наверное, смекнул, что разговор будет не самым приятным. Цучигомори положил часы в коробочку, накрыл крышкой и отставил в сторону, после чего сел на край стола и скрестил руки на груди. — Это насчëт той ночи, когда мы… ходили в бар. Аманэ молчал и слушал, невольно затаив дыхание. — Я рад, что тогда это отвлекло тебя от твоего плохого настроения… Но, эм. Послушай… — Цучигомори глубоко вдохнул. Он не был уверен, почему волновался. — Это было ошибкой. Подняв глаза на Аманэ, Цучигомори увидел, как его лицо вытянулось, а брови нахмурились. — Ошибкой?.. Но… почему? — Он непонимающе склонил голову и приоткрыл рот, ошарашенный таким заявлением. — Я думал… — Заикаясь, он покачал головой из стороны в сторону и быстро заморгал глазами. — Я думал, тебе понравилось? Юги выглядел уязвлëнно и недоверчиво, отчего Цучигомори стало ещë некомфортнее. — Неважно, понравилось мне или нет. Юги, мы не должны были туда идти. Я не могу так делать, я всегда отказывал всем, когда меня звали, и ты прекрасно должен понимать, почему… — Цучигомори потëр переносицу пальцами. — О, правда? Не можешь? — По всей видимости, Цучигомори сказал что-то не так, потому что в лице Аманэ появилось нечто похожее на обиду. — Тогда почему два дня назад ты пригласил меня в бар за свой счëт? Почему ты не остановил меня, когда я тебя поцеловал? Ты… — Юги, — Цучигомори оборвал его, когда голос Аманэ сорвался. Глядя в скривившееся лицо своего ученика, друга, коллеги, Цучигомори жалел о том, что это сделал. Он жалел, что поддался тревоге, которая возникла, когда тем пятничным днëм он смотрел на поникшего Аманэ. Он жалел, что оказался слишком слаб, чтобы просто пойти дальше и позволить Аманэ разобраться с этим самостоятельно. Он жалел о том, что поддался соблазну. Он жалел о том, что ему понравилось расслабляться в компании кого-то близкого. Он жалел о том, что алкоголь, пузырящиеся искорки в груди и расплавленное золото этих удивительных глаз этого удивительного человека вскружило ему голову. Он жалел о том, что теперь ему предстояло разбить сердце единственному, кто сумел влюбить в себя Цучигомори. — Прости. Я не должен был. — Так объясни наконец, почему? — Плечи Аманэ опустились, разочарование проступило во взгляде. Золото его удивительных глаз превратилось в мутную медь. — Это неважно… — покачал головой Цучигомори. — Нет, это важно. — Речь не об этом, дай мне договорить… — попытался продолжить Цучигомори, но… — Прекрати увиливать и дай ответ! — крикнул Юги, всплëскивая руками. Цучигомори напрягся. — Я не верю, что ты просто играл с моими чувствами. Ты же знаешь о них, верно? Ты должен знать. Поэтому просто объясни. Пожалуйста, — гораздо тише попросил, почти даже взмолился Аманэ. — Я люблю тебя, — сдался Цучигомори, отвернувшись и прикрыв нижнюю часть лица рукой. — Вот почему я пошëл с тобой в этот бар. В пятницу ты выглядел странно, я забеспокоился и решил тебя подбодрить… А там просто не уследил за собой. Не смог остановиться. Не хотел останавливаться… И сейчас тоже не хочу. — Тогда почему ты говоришь, что это было ошибкой? — Аманэ выглядел одновременно облегчëнно и напряжëнно от этих слов. — А ты не понимаешь? — Цучигомори горько усмехнулся и зачесал волосы назад, сжав у корней. — Есть вещи, которые гораздо выше моих желаний и чувств. Или твоих желаний и чувств. Да чьих угодно! По правде говоря, я и не должен тебя любить. В моей работе нет места для спонтанной привязанности к кому-то. Я должен следовать сценарию, который мне дан, и следить, чтобы другие от него не отклонялись. А в твоей книге не написано, что мы пойдëм в бар, напьëмся и начнëм целоваться. И в его книге не было ещë много других событий, которые, тем не менее, произошли. Преимущественно в средней школе, естественно… Порезы, бинты, попытки спрятаться в занавесках, лунный камень, избегание. Крыша. Многое пошло не так. Очень многое, очень не так. Но тогда Цучигомори смог указать Аманэ верный курс. Тот, что был описан кем-то выше, кем-то далëким и непостижимым, но обязательным к послушанию. Юги опустошëнно поджал губы. Цучигомори грустно улыбнулся. — Я не могу продолжать то, что началось в ту пятницу, потому что тогда твоя жизнь будет разрушена. Лучше вернуться обратно и продолжить идти по проложенному маршруту. Давай останемся друзьями, Аманэ. Вот и всë. Цучигомори сказал это. Он думал, что, возможно, это неуютное чувство уйдëт после того, как он отвергнет Аманэ… но неприятный холод остался. Спустя несколько мучительно долгих секунд Юги, выглядящий так, будто уже сдался, спросил: — Неужели мы не можем без того, чтобы кто-то указывал нам, как жить? У Цучигомори не нашлось ответа. — Цучигомори-сэнсэй, скажи… тебе действительно книги важнее людей? — Аманэ, не моргая, смотрел в глаза своему бывшему учителю. Цучигомори открыл рот, но так ничего и не сказал. Остатки надежды, тлеющие в глазах Аманэ, потухли. В нëм не осталось сил на продолжение разговора. Видимо, он понял, что не переубедит Цучигомори. — Я понял тебя. — Он развернулся и поразительно спокойным шагом направился к двери. Было странно видеть его идущим не привычной пружинящей походкой, а обыкновенным человеческим шагом. — Ты трус, Цучигомори. Даже разочарованно уходя без оглядки, Юги Аманэ всë ещë казался Цучигомори самым удивительным человеком в мире. Несмотря на это, он не последовал за Аманэ. Вместо этого Цучигомори сел на пол и упëрся лбом в колено. Он знал, что Юги прав. И насчëт того, что тот вечер ему понравился, и насчëт того, что знал о чувствах Аманэ: невозможно не понять это, когда объект воздыханий — вы (Цучигомори стоило отказать Юги ещë когда он только начинал влюбляться, вот только Цучигомори не знал, в какой момент это его восхищение к учителю перешло в романтический интерес к другу). Он знал, что продолжал так безукоризненно следовать всем этим правилам не из-за ответственности и исполнительности, а в первую очередь из-за эгоистичной жажды контроля. Было легко контролировать чужие жизни и своë существование, когда для всего был написан план. Никаких неприятных сюрпризов, надо лишь точно попадать в сценарий и не делать ошибок. Звучало легко, но на практике всë рушилось, стоило только какому-нибудь Юги Аманэ замаячить на горизонте. Цучигомори знал, что он трус. Фиолетовые наручные часы с бабочкой на циферблате остались тикать в коробочке. Цучигомори надел их лишь спустя месяц после того разговора. Тогда, когда Аманэ был мëртв уже двадцать девять дней и лежал в гробу под землëй. Эти часы стали единственным, что осталось от него у Цучигомори. Они были утешением, напоминанием и обвинением одновременно. Они доказывали то, что Аманэ любил его. Они напоминали о том, что он отверг Аманэ. Они винили его в том, что в тот день Аманэ вышел из этой учительской, вышел за школьные ворота, вышел на дорогу и, наверное, слишком огорчëнный и раздосадованный, чтобы обращать внимание на окружающий мир, попал под колëса чьего-то Datsun. Юги Аманэ был Солнцем, Луной и звëздами Цучигомори. Удивительный, тëплый, но отделëнный от Цучигомори куполом долга. Долга Цучигомори продолжать нести свой крест. Но даже так он мог любоваться этим удивительным, внеземным светом со стороны. Конечно, только когда Аманэ был жив… Теперь же у Цучигомори на руках осталась лишь звëздная пыль — удивительные часы удивительного человека, которые он, разумеется, берëг, как своë сокровище… Вероятно, в этих часах было что-то сверхъестественное. Иногда бабочка в центре циферблата взмахивала своими тонко очерченными крылышками, и Цучигомори Богом был готов поклясться, что ему это не мерещилось. Хотя это была не главная странность… Часы ломались на каждую годовщину смерти Аманэ, который когда-то нашëл и починил их. Цучигомори пытался чинить их сам, пытался носить в ремонт, но это помогало лишь до следующей годовщины, не давая ему забыть о последствиях совершëнной ошибки. (Возможно, каким-то образом часы тоже скорбели?) Поэтому где-то в девяностых Цучигомори перестал носить часы на починку. Он держал их на своëм запястье, уже истëртые от постоянной носки, и никогда не оставлял без присмотра. Даже спустя десятки лет он всë ещë берëг эти удивительные часы, подаренные ему одним удивительным человеком. Даже спустя десятки лет он всë ещë любил Аманэ; всë ещë думал о нëм, как о ком-то особенном. Даже спустя десятки лет он всë ещë продолжал думать о том, что было бы, не отвергни он тогда Аманэ. И даже спустя десятки лет он всë ещë жалел. Он не был уверен, о чëм именно жалел: о том, что пошëл на поводу у чувств тем вечером, или о том, что не предусмотрел реакцию Аманэ и допустил его смерть. В любом случае, он не был намерен двигаться дальше. Потому что если бы Цучигомори оплакивал и любил Аманэ вечность, то он не смог бы привязаться и погубить кого-то ещë. Если бы Цучигомори жил прошлым, жил своей скорбью и виной, то он не смог бы опять совершить такую ошибку.