Пепел к пеплу

Пепел к пеплу, прах к праху Корабль замирает, не достигнув горизонта событий. Невидимая преграда на его пути сминает планково пространство, как бумажный пакет. Навигатор кричит от боли. Женские пальцы лихорадочно колотят по виртуальной клавиатуре… позже — Такое не запретишь — они сделали слишком много для местных. Нас не поймут и… возненавидят! — А нас должны любить? Вы слишком много думаете о мнении народных масс, Уинстон! я вижу слишком много — Вы должны меня выслушать! Мистер Роулз! Всего минутку! Образы в голове отступают. Каштановые кольца волос подпрыгивают на сером свитере, охранник пытается увести девушку прочь, но она проскальзывает у него подмышкой. — Мистер Роулз! — Да? Она ростом мне по плечо, обе ее ноги ниже колен выглядят как произведение технического искусства. — Вин, идем, это какая-то двинутая, — шепчет Тед в ухо. — Меня зовут Риз, Риз Матерацци, я писала уже … о школах на Мадре-де-Диас! Такое знакомое имя. Когда-то я слышал его, но не могу вспомнить, где именно. Прошу охранника прикрыть нас от любопытных глаз. Кидаю голограмму контакта. — Свяжитесь с моим помощником, пожалуйста. Она назначит встречу и сделает пропуск. — Я уже пыталась, — серые глаза извергают гнев и решимость, — она сказала, что если вы будете встречаться со всеми подряд, то время во вселенной закончится раньше посетителей! — Постой, — перебивает Тед. — Ты же та самая Риз, с которой Марк учился? Он улыбается своей догадке, а Риз хлопает глазами, будто ее поймали на краже мороженого из ларька. Точно. Марк рассказывал про друзей-физиков, Риз и Массимо. — Завтра в одиннадцать, — пробегаюсь по расписанию. — Получаса хватит? — Спасибо… — Если пришлете тезисы, будет удобнее. Она кивает. Смотрит на Теда, открывает рот, даже на цыпочки поднимается. Слова потерялись. Лимит уверенности на сегодня, кажется, исчерпан, но завтра она запасет новую. «Я отец этого… несознательного гражданина, — говорит брат. — Привет передавать?» Риз снова кивает. Краснеет как помидор. Убегает по улице. В солнечном свете сверкают узорчатые накладки на протезах. — Милейшее создание. — Квантовой гравитацией занимается. Первый кубок осенней конфы получила на третьем курсе. — Ничего себе. Уделала тебя, да, Тед? Брат кривится. Старый дед, а все помнит студенческие амбиции. Тед восемь лет был мэром столицы, еще пять — министром энергетики, затем вернулся в науку. Но первого кубка у него не было. Ее назовут Русалкой из Альтарены. Через полторы сотни лет ее имя не забудется. — Мистер Роулз? — Да? Что это было? Второй уровень видений будущего? — Оборонный комитет перенес встречу, — помощница ставит на стол стакан воды и вазочку с орехами. — Завтра в одиннадцать. Успеваете? — Без проблем. Спасибо! Голова идет кругом. Что реально, где настоящее, где будущее? Сверяюсь с календарем — сорок первый год после Исхода. Я на Тау. В своем кабинете. Меня зовут Уинстон Роулз, и уже второй год я возглавляю Центр. Мне сорок семь, а не под семьдесят, как в видении. Марку Боннеру всего три года. Риз еще не родилась. Входящий звонок отвлекает от бесконечных и бессмысленных согласований. Тед. Хочется сказать, только что расстались же! — Вин, как дела? — Нормально, — почти смеюсь собственным мыслям. — Работаю. Ты как? — Послушай. Я видел… Для Теда я так и остался младшим братом, о котором надо заботиться изо всех сил. — Картинки в голове? Не удивил. — Это не просто картинки! Если он рассмотрел то же, что и я, то до реализации этого сценария двадцать четыре года. Рано паниковать. — Не переживай так. Приедете к нам на обед в субботу? Дети будут рады. — Конечно, — его голос дрожит, — конечно, приедем. Делаю глоток из стакана. Пузырьки газа щекочут горло. Значит, я живой и нахожусь в реальном времени. Хорошо. С детства отец твердил, что видения о будущем, вероятностные развилки — лишь картинки в голове. Нельзя плодить самоисполняющиеся пророчества, нельзя слепо рассчитывать на желаемый вариант. Все может смешаться, измениться, перевернуться. Мне было почти тридцать. Мы с Софи пришли к черному монументу как всегда в день гибели Дэмиена Стоцкого. В тот раз я впервые услышал Оскара Боннера из Бездны и увидел одно-единственное решение, принятое исходя из картинок в голове. Я вижу слишком много. Ни Теду, ни отцу не открывается прошлое. Тем более, чужое прошлое и чужое будуще. Я стою на галактическом перекрестке времени и пространства один. Наша семья вовлечена в сотворение истории, судьбы человечества. Отец и дед заложили фундамент жизни миллиардов людей на столетия вперед. Теперь нужно возвести на этом фундаменте стены и не превратить их в тюрьму. будущее — моя ответственность — Ты где-то далеко, — легкие руки обвиваются вокруг моих плеч. — Вернись ко мне. — Как думаешь, — смотрю сначала на море впереди, потом на Софи, — один человек может сделать мир лучше? — Точно может сделать хуже! — Значит, я должен сделать хотя бы не хуже. Мы смеемся. Почему это кажется забавным? Может быть, потому что мы все еще влюблены, пускай и не так, как в двадцать. Мы давно взрослые, следы возраста на лицах и в волосах безошибочно указывают на приближающиеся пятьдесят, но есть вещи, которые не меняются. — Вин, соседи увидят! — Пусть завидуют. Отец вызывает меня ночью. По мультилинии. Кто бы знал, где его носит. На Тау родители редко появляются последние несколько лет, говорят, занимаются научными вопросами в собственной лаборатории. — Ты спал, ребенок? Извини. — Да все нормально. Выбираюсь из кровати на ощупь. Темный коридор поглощает звук шагов. На балконе, где мы с Софи вечером занимались любовью, постукивают на ветру бамбуковые колокольчики. — Ты же не изменишь позицию? — Нет. Нужно хотя бы попытаться. Расслабься, вы с Тедом слишком рано беспокоитесь. — Я не хочу такой судьбы, Вин. Ни тебе, ни себе. Но знай — я понимаю тебя и приму твое решение. Пытаюсь представить его где-нибудь на Земле, в их тайном убежище. Сидит в домашних штанах и клетчатой рубашке с чашкой чая, просматривает будущее на полвека вперед. По привычке, так, на всякий случай. — Ты повелитель вероятностей, пап. Видишь другой вариант? Он молчит. Другого варианта нет. Точнее, есть, но тогда я просто перестану быть собой. Какой смысл становиться главой Центра, а затем засовывать язык в задницу и даже не пытаться изменить правила игры? — Как у мамы дела? — Все хорошо. Говорит, соскучилась по вам. Терра отпустила нас легче. После возвращения от неир сочла самостоятельной боевой единицей сначала меня, затем Теда — через пару лет. Для отца мы навсегда дети. Под мраморной плитой две новых урны. Черные капсулы пусты. Высеченные в камне имена, даты, вензеля — дань традиции. Они не упокоятся на маленьком семейном кладбище. Они проводят нас и пойдут дальше, навсегда вместе. позже

***

Заседание оборонного комитета транслируют федеральные каналы. Обычная практика, но сегодня мне не по себе, словно равнодушные рыльца камер заглядывают за пазуху. Министр обороны Федерации сидит напротив меня. Ценитель живописи восемнадцатого века и классической музыки. Умный, образованный, расчетливый и совершенно беспринципный человек. Хочется сказать, что я его ненавижу. Я не могу его ненавидеть. Мы просто по разные стороны образа будущего. — И вы хотите сказать, мистер Роулз, что Федерация должна отказаться от космических вооружений? Взять и похоронить целые отрасли военной промышленности? — Сократить расходы. Да. На производство и разработку. — Мы останемся беззащитны перед Сибирью и ПанАзией, — это уже министр транспорта. — Вряд ли они откажутся. Это совершенно не в их обыкновении. Интересно, сколько стоит стол, за которым мы сидим? И вот эта люстра над ним? — Когда Федерация последний раз воевала с ПанАзией, мистер Костье? До Исхода. Еще до Исхода. Это была мерзкая, глупая и совершенно бездарная война. Никто не хочет снова ввязаться в такое, но последние пару десятков лет все как одержимые начали строить военные корабли, плазменные и импульсные пушки большой мощности. Я молчу про дроны, экзоскелеты, ракеты с нейтронными зарядами. Миллиарды, потраченные на смерть. Счастье будет, если они просто обратятся в ржавчину на складах. Кто-то прогуливал историю в школе. Кто-то не сможет выучить уроки истории, потому что в его секторе или городке школа не особо-то и учит. — Что это нам даст, Уинстон? Федеральный канцлер — красивая, можно сказать, роскошная женщина чуть старше меня. Она закрашивает седину. От косметических манипуляций ее кожа кажется преувеличенно гладкой. Она устала, и ничто не может скрыть пепел, припорошивший взгляд холодных карих глаз. — Сможем больше вкладываться в людей. Сначала в людей, затем — во все остальное. Стайки детей восторженно бегают по светлому коридору, заглядывая в каждый класс. Им нравятся пестрые полы и бежевые и голубые парты. Наконец, учитель зовет усаживаться. Класс «Камелия», тридцать маленьких человечков, приветствуют меня. — Спасибо! — Риз Матерации сжимает мою ладонь. — Спасибо, за всё! надо вернуться. это будет потом Я показываю презентацию. Диаграммы, схемы, цифры-цифры-цифры. Показать живых людей невозможно. Хотя я мог бы рассказать, что мне говорят голоса из прошлого и видения будущего, но не хочется показаться более сумасшедшим, чем меня уже считают. — Вы понимаете, что выступаете против многих и многих, с их деньгами, планами, группами интересов? — Я все понимаю, Агния, — беру канцлера под руку, заседание окончено. — Все понимаю. Могу предложить вам кофе? Тут рядом варят прекрасный кофе на песке. а лучше бы не понимал

***

Старшая дочь, Ирма, выбрала азиатский университет. Уехала два года назад, а в прошлом году за ней потянулась дочка Теда. Сегодня их не будет на семейном собрании, зато средний и младшая с нами, им десять и девять. Александр Лерой и Уитни Роулз возятся с Марком Боннером. Целая светская хроника у меня в гостиной. Слава богам, нашим детям не досталось ничего из генетического наследства Роулзов и Боннеров. Семейные долги перед человечеством, обязательства, возложенные на нас дедом и прадедом, я выполню сам. Девочки будут жить нормальную жизнь. Сын получит часть логистической империи Лероев, но не груз прошлого и будущего. — Тоби, — молодая женщина с золотыми локонами подходит к мальчику-подростку, — я хотела поговорить с тобой… остановись! Хочется крикнуть, чтобы она не делала этого, не обрекала ребенка на семейную ношу. Кто из Роулзов был счастлив? Может быть, Эварт и его дети? Может быть, они смогут прожить жизнь, как им хочется, и мирно окончить ее в кругу любящих людей? Надеюсь, что так. Мы мало общаемся с той частью семьи. все будет хорошо Зеленые с серым глаза смотрят на меня через время и пространство. Палец касается губ, призывая молчать. На ее руке — боннеровское фамильное кольцо. Она улыбается. стоп Я схожу с ума, кажется. — Пап! — Уитни дергает меня за рукав. — Идем за стол! — Ага. Пойдем! Марк едва не сдергивает скатерть. Все ловят фарфор и хрусталь, а я вижу, как наяву другого мальчишку с золотыми глазами, от которого старшие сестры прячутся в беседке. Время идет слишком быстро. Мы становимся старыми, не успев побыть детьми. Родители неожиданно появляются вечером. Снова суматоха. Тед и Рэйлин спешно сажают планер, радостный Марк прилипает к деду, кто-то заказывает срочную доставку десертов. Я просто смотрю на них. Мама никогда не снимет черное, но ей идет и это платье с маленьким вырезом, и седина убранных наверх волос, и бриллиантовые звезды в ушах. Отец на восьмом десятке лет не перестал выглядеть ленивым котярой. На его плечах, поверх белой рубашки, рыжий кашемировый свитер. Из заднего кармана брюк торчит хвостик шейного платка. — Ты зачем платок туда засунул, пап? — спрашивает Тед. — Ваша мать заставила надеть, а я снял по дороге. Он достает смятый шелковый квадрат и повязывает его старшему внуку. Через три минуты платок уже на голове Уитни в роли пиратской банданы. Мы с мамой стоим на балконе. Том самом. Редко кто тут бывает кроме нас с Софи, но ей можно всё. Кажется, пугающие картинки будущего ей известны, но она ничего не спрашивает. Не пытается переубедить. Расспрашивает о внуках, о планах на отпуск, о работе. — Навещайте нас почаще, — говорю я. — Дети скучают. Мы-то с Тедом только и делали, что болтались по дому бабушки и деда, помнишь? — Мы были так себе родителями, да? Слишком занятыми. Исход сожрал нас с потрохами. — Вы лучшие родители. Она обнимает меня и легонько покачивает. Может быть, знание о будущем, уже и не дает мне воспринимать Терру как мать в полной мере, но в ее взгляде все тот же свет и то же тепло в прикосновении. Пускай ей уже за семьдесят, глазами души я всегда буду видеть ее такой, как в наш последний день на Земле. — Небольшая дистрофия эндометрия, мистер Боннер, — врач сочувственно смотрит на отца. — Эмбрион не смог прикрепиться. Ничего страшного, следующий раз… — Генетических дефектов же не нашли? Это была бы девочка? Врач только еле заметно кивает. у Теда могла быть сестренка, но родился бы тогда я? Когда начался Исход, маме не исполнилось и тридцати. Чего они с отцом хотели для себя? Казалось, их вполне устраивала та жизнь, что сложилась. Почему же я до сих пор вижу прошлые разочарования? Мама уходит в гостиную, чтобы выпить еще чашку чая перед отлетом. Куда? Она не говорит. До сих пор сама гоняет по галактике как вздумается. «Терра», ее личный корабль, модифицирован расшифрованными неирскими технологиями. До наших черных не дотягивает, но уже меньше напоминает примитивное серийное корыто. Все разъезжаются. Квартира пустеет, даже дети, взбудораженные гостями и впечатлениями, наконец затихают. Пока Софи убеждается, что они лежат в кроватях, я остаюсь на балконе один. Ладно, не один. В компании бокала вина, нескольких тарталеток с икрой, спасенных от Теда и Марка. И кусочка торта. Самое лучшее время! Белые лепестки вздрагивают последний раз. Букет закрывает надпись на оранжево-красной гранитной плите. Я слышу всхлипывания. Женщина в шляпке с вуалью обнимает дочерей. Мужчина в черном, чьи рыжие волосы выглядят почти возмутительно на общем фоне, украдкой утирает слезы, затем делает шаг вперед и начинает говорить. Пепел к пеплу, прах к праху Мы все пришли из звездной пыли и все обратимся в нее. Ну почти все. — Уинстон Роулз! — Да? — Люблю тебя, говорю, а ты снова не со мной. Софи кладет голову мне на плечо. На балконе горят свечи. Ветер играет колокольчиками, море шепчет что-то на неизвестном языке. Я тоже тебя люблю. Я буду любить тебя каждую минуту, что нам отпущена.