Дилетант

***

      Струны резко бренчат мелодию. Четко, броско кидаясь фальшивыми нотами. Сама же мелодия, каким-то чудом, различима и напоминает мотив «Ты у меня одна» Ю. Визбор. — Да возьми ты уже пятую струну. — Антон нервно цепляет пальцами очки, сжимая.       Ещё немного и они затрещат, захрустят под длинными пальцами художника. Вывести Петрова из себя было сложно, особенно когда оппонент может ударить или оскорбить от любого небрежного шатания в его сторону. «Решать дело умом, а не кулаками» – вот кредо очкастого парня Антона. А кредо Романа Пятифанова было — «Не верь, не бойся, не проси».        Забавно, что это же самое кредо, так или иначе, нарушается в общении с Петровым.       Мазолистые, уже с красными пальцами от долгих тренировок, руки перестают играть. Причем так резко, обиженно, что Петров вздрагивает. От греха подальше тот отдернул голову, что была до этого достаточно близко к инструменту. — А я, блять, какую беру? Ну вот же, вот! Пятая струна, А-м. — Шатен нервно дёргает свободной рукой, беря старые ноты. Что, кстати, было абсолютно бесполезным действием, постольку сами ноты читать тот не умел.       Ну что за упрямый баран.       И так пришлось взять другую тональность. Не Ф-диез, а А-м, потому что там много приемов Б-р. Объяснять что, как и почему было сложно, но возможно. В конечном счёте пришли к тому, что для начинающего тональность А-м все же будет попроще. — Лучше б «Клен» сыграть научил. — Рычит тот уже себе под нос, но, к несчастью для Пятифанова, недостаточно тихо что бы своеобразный "дерижор" сия феерии его не услышал. — Я тебе что сказал по поводу Цоя? — Опять закипал Петров.        Ну это ведь уже наглость! Он тут, значит, до этого подбирал песню для этой Морозовой-Мимозовой целый день. Определился между тремя самыми подходящими. Перерыл всю домашнюю библиотеку, однако ж его постигла здесь неудача. Потому он, жертвуя литературой - больно надо - рылся в уже школьной библиотеке. За что благополучно получил замечание и автоматом нагоняй от матери. Там тоже подходящей не нашлось, ну или ж Петров плохо искал. Однако он не сдался, поскольку потраченных часов ему уже был жаль.       В конечном счёте он невзначай вбросил весточку их вахтеру. А тот, оказывается, эту песнь, да и ноты, знал наизусть.       Пришлось, конечно же ну как иначе, прослушать тонну баек как тот играл ее своей невесте, а та все равно ускакала к другому. К токарю. А также, не посредственно, за точные ноты предъявил плату в размере одной пачки спичек, коробки кускового прессованного сахара, пакетиков 10 чая, рассыпчатого кофе - что был благополучно завернут в целлофановый пакет и дабыт из своей же кухни - и вафель, самых деловых, на 300 грамм.       И после уже того как Антон прилично так отсыпал из своего собственного кармана морального здоровья и терпения, тот достал таки эти злосчастные ноты. А этот индик их играть не хочет! Хотя они это дело обговаривали и Ромка предоставил выбор песни именно Петрову. И обговаривалось так же зарание что какой бы песня не казалось Ромке смазливой играть он ее все равно будет, потому что не разбирается в тонком вкусе девушки. Ну или по крайней мере не так хорошо как Петров.       Антон даже согласился с тем, что Рома ему никакой денежной компенсации не должен, пусть только играет. Выучит, сыграет и пиздует к своей Полине на все четыре стороны.       И почему Петров так страдает? Нет бы послать куда глаза глядят, к примеру к Бяше. У того тоже гитара была, хоть тот в музыкальной и не учился, но это уже дело десятое. Или просто гитару ему отдать - правда отцовскую, но Ромка бы вернул - что б сам со всем разбирался.       Объясняется все просто. Товарища, а уж тем более лучшего друга в беде не бросают. Особенно когда этот друг твоя тайная влюбленность. Да и вообще он его любит уже где-то года полтора. То биш с середины седьмого класса. Петров Пятифанова любит и звучит это как бред сивой кобылы.       Чисто и непринужденно вот так влюбился. В характер его строгий, в его идеи с ебанцой, в нрав резвый, в тихие прогулки вдвоем после школы. И, самое удивительное, что это все вообще было не запланировано. Как беременность старшеклассницы.       Антон вообще как узнал что Полина была занята, причем тем же Ромой, то почти сразу про эту влюбленность и забыл. Его мозг и сердце почти одновременно дали стоп этой розовой субстанции под кодовым названием «любовь».       И жили все спокойно, относительно. Ромка бегал за Морозовой. Та его отшивала. Он же, не то чтобы ныл Антону об очередных провалах, но чай с лимоном и бутерброд со сгущенкой ему язык развязывал на раз два. Потом утиные истории под вечер с принесенной хулиганом кассеты.       Зато, после осознания влюбленности в главного хулигана сия захолустья мозг включал красные сирены пока сердце все впитывало розовую жижу и танцевало вальс под романтические мотивы.       Но, не смотря на любовь, из-за которой тот тайно мечтал слиться с хулиганом хотя бы в детском поцелуе, его упертость так же пропускала очкарику мысль об удушении шатена подушкой.       Однако ж самое обидное было впереди. Эта, я извиняюсь, псина сутулая уже даже Полину и не любила. Чисто из-за пацанской гордости, что была слишком уж задета скрипачкой, тот рвался ее видимо ну хотя бы за смущать. Ему хотелось показать Морозовой мол: «Вот, гляди, какого парня упустила!»       А Петров, а что Петров? А он стал его негласным помощником в этом заведомо проигранном деле.       Ну правда! От старой Морозовой остались только темные волосы, васильковые глаза и любовь к классике и скрипке. Все! В остальном девушка поменялась, ее окружение сменилась, манера речи тоже поменялась. Ой, да что я вам тут распинаюсь! Будто сами не знаете что такое пубертатный период, и как он на людей влияет.       Опять прорычав что-то не членораздельное, Ромка взял гитару поудобнее и начал все сначала. И только Петров хотел посмотреть ещё раз на ноты как услышал очень громкий стак пальцев от гриф. — Уй, блять! — Трясет ударенной рукой и жмуриться от боли Ромка.       Опасное это дело – музыка. — Если ты целуешься так же как играешь, то мне искренне жаль Полинку. — Выдыхает Петров беря ушибленую руку хулигана.       Когда в нем появилась столько дерзости?        Без сопротивления к действиям, но с обиженным взглядом к словам, Ромка возмутился. — Да что ты доебался? Нормально я целуюсь! — Да что ты? — Не впечатленно спросил Антон, переминая пальцами мозолистое запястье.        Руку хулигана не хотелось отпускать. Да тот и не был вроде против. Теплая, практически горячая ладонь. Она грела его холодную кожу. — А вот да! — Да? —Да!!       Тарантиновские диалоги.       У них в последнее время всегда так. Спорят, грызутся, бодаются но никогда не ссорятся по настоящему. Все это шутка, блеф за которым скрыты очень теплые и нежные чувства. И они это знали. — А ты докажи. — Антон говорит это столь повседневно и обыденно что и до Ромки, и до самого зачинщика не сразу доходит смысл фразы.       По светлому затылку пробежались мурашки. Дошло.       Любые "пидорские" замашки были неприемлемы в компании Ромки. Тот кипел, бесился похлеще бешеной псины. Чуть ли не с пеной у рта раньше готов был доказывать всем свою поцанскую натуру.        Но это было раньше.        Тогда они были ещё юнцами. Кровь кипела, а голова была забита всем чем можно и нельзя, как на барахолке.        А что сейчас? Да, они выросли. Но Антон никогда не спрашивал, да даже не намекал на что-то подобное рядом с этим парнем. Мало ли, вдруг завтра одного ребра не досчитается. — Тох, ты чё.. — Пятифан, что напрягся всем телом, был больше похож на дикое животное чем на человека. Прыгнет ведь как пружина, насадится клыками и когтями в нежную плоть и!- — Да пошутил я, Боже! Аж дышать перестал. — Решив все вывернуть в шутку Петров неуверенно посмеялся.       Фальшивишь, Тошка. Похлеще этой несчастной гитары фальшивишь.       Ромка ничего не ответил. Задумчиво осмотрел бледные ладони. Хрупкие, на них просвечивали вены. Мерзко ли? Нет, это красиво. И это «красиво» сопровождало всего Петрова. Хулигану даже было по детски любопытно, а везде ли Антон такой? Есть ли в нем что-то грешное, мерзкое что свойственно каждому ныне живущему человеку.       А можно ли найти этот изъян? Ощупать, потрогать, поцарапать, вскрыть? — Ладно, не буду тебя больше мучить. Ещё раз эту часть повторишь и пока хватит.       Там где были его ладони веет холодом, пустотой. Отнятое, как воздух необходимое. Он перетирает пальцы, будто меж них замёрз иней.       Антон переводит на него взгляд. Чуть смущённый, скрывающий нечто в самой глубине зелёной пучины.       Пятка грифа больно упирается в широкую грудную клетку. Под олимпийкой разгоняет свой ритм сердце, а лёгкие задерживают воздух в ожидании. Мазолистая ладонь охватывает блондинистые, практически белые волосы на затылке.       Резко притянув на себя, Рома, не думая куда именно, быстро целует.       Ноты с шелестом роняют.       Губы. Это были губы. Антон глохнет как старое радио. Таращиться в карие глаза напротив что были впервые так близко. На него смотрят выжидающе.       Не проходит и минуты как взаправду детский поцелуй разрывают. Пятифан утирает рукавом олимпийки губы что горят огнем.        Они сейчас расплавятся.       Что это было? Даже поцелуем не назвать, Антона сейчас скорее клюнули. Причем больно так, почти стукнул по зубам. Он трогает сначала свою щеки, жгучие до невозможности, а затем перекрывает рукой так и лезущую улыбку, недоверчиво хмурясь. — Доволен? — Ромка зло обхватывает несчастный инструмент, нервно пытаясь взять его правильно в трясущиеся руки. — Так себе. — Заикаясь тот перебирает ткань рубашки. — Ну уж пордоньте, что был недостаточно элегантен с Вашим благородием, ёпта. — Рома зло взмахивает руками в стороны, коверкая тем самым поклон. — Ну а раз ты такой до пизды профессионал, может научишь как правильно? — А что, думаешь не смогу? — Антон сам себе могилу роет, и самого себя же в этом деле подгоняет. — А вдруг? — Ехидно, с прищуром, скалится Пятифанов снимая ремешок инструмента и откладывая гитару в сторону. — Да я такого как Ты! — Выделил тот — Смог на гитаре научить играть.       Поднявшись с насиженного места, блондин медленно подтягивается, словно кот изгибая изящное тело. — Ты на что намекаешь? — Следя взглядом за Петровым, тот сглатывает вязкую слюну. Румянец, охвативший уже давным-давно уши, медленно перебирается на щеки.       Все это — очень хуевая идея. Шутка, что затянулась в слишком тугой узел, и если они сейчас же не прекратят, то эту петлю на своей шее Ромка уже не развяжет.              Антон садится непозволительно близко напротив. Устраивается поудобнее, склоняет голову в бок в ожидании действ со стороны Пятифана.       Ромка закипает. Над ним сейчас смеются, не разирая рта. Хмурясь тот грубо берет Петрова за щеки. Тот распахивает глаза в недоумении. Ага, так все же думал что Ромка зассал! А вот фиг там!       Поминув Бога, Черта и всю другую благородную сволочь хулиган жмуриться как может и целует. Целует долго и, признаться неумело. Он приминает, с тихим чмоканием отстраняясь и, боясь открыть глаза, снова целует. Воздух накаляется, горячим паром оседая в лёгких.       Поверх грубоватых ладоней ложится другая, более хрупкая. Она поглаживает будто безмолвно прося расслабиться, отпустить горящие щеки. Что-то мокрое и мягкое коснулось обветренных губ. — Тоха-       Внезапно внутри он чувствует нечто горячее, чужое. То, что отчаянно хочет слиться с ним воедино. Удивленно распахнув глаза тот лишь мычит теряя контроль над ситуацией. Воздуха в лёгких резко перестает хватать. Зрачки расширяются в избытке странного, игристого чувства на грани азарта и возбуждения.       Это приятно. До дрожи в коленках почему-то приятно чувствовать как вечно напряженное тело медленно превращается в неуклюжую амебу.       Он старается перебрать инициативу, перехватить покрепче и вцепится в волосы на загривке. Но вместо недовольства получает сладкое мычание.       Отстранившись он видет как поблескивает серебряная ниточка слюны, что рвется почти сразу. Волнение выступило испарина и на лбу, и отдышкой. — А так сойдёт? — Ромка находит в себе силы не споткнуться на полуслове. — «М-да, — Думает Антон ощущая как его тянут в ещё один поцелуй. — Зря только ноты искал.»