Нет оснований для беспокойства

      — Влад, нам на площадку через двадцать минут, — Илья отнекиваться пытается, но Влад непреклонен, кажется, когда его в стену вжимает прямо в гримёрке. Слишком уж много напряжения — волнение от общей атмосферы съёмок, бестолковые участники, непрерывный поток подколов и мелких пакостей от Олега, бесконечные переглядки с Ильёй и странный пиджак со шнуровкой на нём же, который так и хочется снять. — Та без нас всё равно не начнут, Илюш, — аргумент веский определённо, против такого и не попрёшь, особенно когда Влад Илью за запястья перехватывает, над головой фиксируя, — Ларионов на такое падок, и это давно уже обоим известно. — Я уже на этих съёмках заебался. Ему, если честно, уже действительно домой хочется. Просто лечь на диванчик, включить на фон какое-нибудь бестолковое кино, обнять Илью покрепче и вот так вот рядом лежать, друг к другу прижавшись. Но это сейчас невозможно, к сожалению, и остаётся другое желание — ласку от Ильи прямо сейчас заполучить, и хотя дома времени у них масса будет, Владу плевать. Он всякий экстрим любит, а тот факт, что они, во-первых, спалиться могут и, во-вторых, опоздают на съёмки, подстёгивает ещё сильнее разве что. Илья вздыхает тяжело, шумно так, что аж кислорода резко слишком много становится и одновременно мало. Или это из-за Влада рядом? С Владом вообще рядом голова кружится настолько, что в глазах темнеет. Вот тебе и связь с чернокнижником. Ларионов иногда в голове шутит, что Влад на него точно что-то сделал, приворот какой-нибудь или ещё что-то, но Владу об этом не говорит, а то вдруг правда сделает... Руки над головой, Влад крепче, ощутимо сильнее, Илюша сопротивляется вяло, его слишком быстро жар берёт. Времени мало, безумно мало, но и Череватого безумно мало, хочется больше, здесь, сейчас, рядом, обжигаясь друг о друга, сдавливая стоны, чтобы никто не услышал. Илье, с одной стороны, всё равно, но, с другой стороны, есть мысли о том, что палиться в гримёрке с Череватым — идея так себе. Илья голову назад запрокидывает, глаза прикрывает на пару секунд, одно колено вверх поднимает, жмёт к бедру Влада, прижимается, притирается, внизу живота горячо тянет, буквально несколько секунд, пара касаний — и Илья весь в чужих руках дрожит и возбуждается до крайности. Он голову опускает, окидывает взглядом гримёрку, надо упасть куда-то, желательно на диван в углу, желательно лицом в него, желательно так, чтобы Влад прижал сверху, чтобы... Мыслей в башке много, Илью тащит. — Придётся играть в молчанку, — Илья голову опускает, тянется к Владу, губами мажет по губам, сглатывает тяжело. — Обещай не сломать мне челюсть, зажимая рот, ладно? — Обещаю, — шепчет Влад, губами с Ильёй соприкасаясь почти, млеет окончательно, чуть ли не с ума сходит. Илью хочется до невозможности, хочется спиной к себе развернуть, лицом в чёрный кожаный диван вжать, и кажется, будто бы он сам на это намекает, недвусмысленный взгляд кидая. Вообще обычно Владу больше нравится лицом к лицу, глаза в глаза, даже когда Илья сверху, когда на бёдрах сидит и сам на член опускается, бёдрами двигая, ему это идёт чертовски, идут искорки почти бесовские в глазах, руки на бёдрах тонких и полная власть над Владом. Влад любит смотреть, любит красивое лицо и отросшие тёмные волосы, которые вечно Илье на глаза падают, любит красивое тело, да так, что буквально облизывать везде готов, не только взглядом, но сейчас ему хочется другого — насладиться гибкостью спины, точёными плечами, россыпью маленьких родинок между лопатками и покорностью невероятной, которая Ларионову тоже идёт. Ему вообще идёт всё. Влад к губам Ильи тянется, накрывает властно, жадно, мокро, давая понять, чей он, хотя сомнений никаких и нет, что Илья это уже давно запомнил и как мантру заучил, в отросшие прядки пальцы запускает. Илья сам ластится, прижимается крепче, и Влад понимает окончательно: ломался он больше для порядка. Илья руки выпутывает из хватки чужой быстро, Влада за шею обнимает, жмётся ближе, покусывает губы в ответном поцелуе, мычит тихонько что-то, наслаждается откровенно, но быстро отстраняется — хочется ластиться, хочется рядом быть, хочется подольше ласки растянуть, но это не сейчас и не здесь вовсе, лучше дома, лучше в безопасности, без ощущения, что вот-вот зайдёт кто-то и голую задницу спалит, да ещё и с членом Влада. Илья Влада тянет за грудки одежды, отшагивает к дивану быстро, садится сам, первый, сразу коленки в разные стороны разводит, пальцами цепляется за ремень Череватого, к себе подтягивает, смотрит снизу вверх, сглатывает тяжело. Руки дрожат, в голове путаница, зато на Влада Илья смотрит чётко, без расфокуса, только в глаза, губы облизывает, пока пальцы тонкие с ремнём и ширинкой расправляются, а потом за края брюк внизу тянут. У самого нижнее так сдавливает, что больно, но Илюша подождать готов, чтобы Влад сам раздел, главное, лишь бы не порвал ничего, а то и такое бывает, на самом деле, сколько раз проходили. Ларионов хороший, но и у него часто включается желание подразнить, разогреть, из рук выскользнуть, чтобы Влад сжал, к себе присвоил, а потом снизу оказался, чтобы Илья по грудной клетке ногтями короткими прошёлся, чтобы шею ласково сжимал, ощущал, как под пальцами пульс чужой бьётся. Илья брюки вместе с нижним с Влада снимает, взгляда всё не отводит, нагибается, губами жмётся к низу живота, целует, облизывает место поцелуя и вверх поднимается дорожкой влажной, покусывает пару раз чувствительное местечко около пупка, выдыхает горячо, обжигает, но к члену не прикасается, не может упустить возможность подразнить, разогреть Влада. — Нетерпеливый мой, — Влад чуть ли не одними губами из себя выдавливает, потому что желание даже говорить нормально не позволяет, коленями в диван упирается, одно Илье между ног дрожащих вклинивая. Такое положение вещей ему нравится до невозможности, он тащится совершенно, потому что Илья умеет завести до предела. Для Влада отдельный пунктик — это то, что Илья старше, опытнее гораздо, а у него самого Ларионов за всю жизнь фактически всего-то второй партнёр, и в сексе, и в отношениях в целом. Если честно, никого другого не хочется и никаких экспериментов не нужно, только Илья, только его губы и руки, только он целиком и полностью. Влад в тёмно-синюю ткань пиджака вцепляется с удовольствием, с плеч стройных тянет, думая о том, что все съёмки об этом разве что и мечтал. Брюки у Ильи без молнии, без ремня, за что Влад стилистам Реванша медаль выдать готов, а завязку на них ослабить проще простого. Он Илью легко по бедру шлёпает, заставляя приподняться слегка, вниз ткань тянет. Он бы, если честно, всё до последней ниточки с Илюши своего снял бы, только вот обстановка не слишком располагает, поэтому приходится тем, что есть, довольствоваться. Для Влада это самый очевидный минус быстрого секса — красивым видом на тело любимое насладиться не получается, только так, быстро и на скорую руку, разве что брюки спустив друг с друга. — Развернись, — просит он с ласковостью деланной, наклоняется, чтобы губами губ коснуться мягко. Ещё один факт он наверняка знает — Илья любит нежные поцелуи и грубый секс, причём чем грубее, тем лучше. Илья молчит упрямо, хотя уже сейчас хочется от всеобщего напряжения и возбуждения заскулить. Ларионов громкий на самом деле, звонкий, гнётся и дрожит, поддаётся и тащится, нагибается и берёт вверх. С Владом лучше любых, Влад будто его с самого юношества знает, все желания потаённые, все мысли грязные и пошлые, всё, что Илюша никогда никому вслух не скажет. Вот тебе и все вытекающие из отношений с чернокнижником. А возможно, Илья просто себя даёт прочитать, как книгу открытую, не стесняясь наготы душевной и физической тоже. Ларионов пару секунд зависает, тянется к Владу за ещё поцелуем, мажет по щеке влажно и только после этого приподнимается, чтобы тут же развернуться, руками о мягкую спинку дивана упереться, брюки с себя одной рукой стянуть ниже колен, а потом от одной штанины избавиться, ноги шире раздвинуть. Бёдра у Ильи дрожат, это видно даже невооружённым взглядом. Ларионов лбом о собственную руку упирается, выдыхает шумно, ладонью между своих ног тянется, ведёт по внутренней стороне бёдра, но к себе не прикасается, не хочет игру эту прекращать, сам себя дразнит. — Можешь сильно не заморачиваться растяжкой, — Илья любит экстрим, любит, чтобы внизу живота сводило, глотка болела от стонов, а по щекам слезы текли от ебанутого перевозбуждения. — На двух будет достаточно. Ощущения ярче, ты же знаешь, мне нравится.... Влад чуть ли не с ума сходит от ощущений, от разговорчиков таких, которые Илья сам же и начинает, пялится беззастенчиво на оголённые ягодицы, а потом и ближе пододвигается, ладонями бёдра тонкие обхватывает, оглаживает ласково. Он понимает прекрасно, что Илье очень уж больно или неприятно не сделает, потому что секс регулярный, да и любовник его сам себя растягивает нередко, зная, что желание в любой момент на обоих нахлынуть может. Влад Илью к себе ближе подтягивает, пальцами ягодиц касается мягко, теплом и нежностью кожи наслаждается, а потом между ними пальцем скользит, и это так правильно ощущается, как будто для этого чуть ли не блядская вселенная создана была. Он чувствует, что Илья дрожит нетерпеливо, колени сильнее разводит непроизвольно, да его и самого немного трясёт от того, что происходит между ними сейчас, хотя, казалось бы, и привыкнуть давно пора. Вообще ему хотелось бы Илью ласкать долго, изводить, изнутри вылизать неспешно, но обстоятельства сейчас немного не те, и ему, если честно, не особо хочется, чтобы их за подобным застали. Конечно, сама по себе идея о палеве хоть и сексуальная, но не слишком желаемая, но думать об этом не хочется вообще. — Хороший, — шепчет Влад, за ушком кусает ласково, медленно одним пальцем между ягодиц толкается — страх сделать больно всё же над желанием преобладает. — Ты уверен, шо только на двух хватит? Я переживаю, вдруг тебе больно будет… — Хватит, не больно, ты же знаешь. Илья Владу никогда не врёт, если ему не нравится что-то, если некомфортно, больно, страшно, он Владу скажет, таков закон их взаимоотношений, говорить и слышать. Ларионов отключается от осознания того, что они в гримёрке, не дома вовсе, но не забывает молчать, поскуливать, подрагивать, но откровенно молчать, поддаваясь руке Влада. На двух давно уже не больно, на двух уже нормально, Илье не надо много, ему просто нужно, чтобы Влад за бедро тянул, насаживал, чтобы хорошо было. Времени много не надо, Илья быстро привыкает, расслабляется, чувствует, как пальцы из горячего нутра выходят, сразу слишком мало становится. Ларионов коленями переминается по коже скрипучей, выгибается в спине, бедра выше поднимает. — Влад, — Илье вдруг срочно спросить надо, на секунду всего отвлечься. — Ты правду сказал? — в горле сухо, язык еле ворочается от возбуждения, но Илье необходимо. Он шепчет, слыша, как голос собственный дрожит. — Что беспокоишься за меня? От Влада все такие фразы Илья запоминает, млеет максимально сильно, нежится. Череватый защищает, в его руках спокойно, с ним ближе быть хочется. — Правду, — подтверждает Влад, слегка футболку на Илье приподнимает, по животу гладит ласково, поднимается выше, к рёбрам. — Но сейчас у меня нет оснований для беспокойства, да? Ему приятно просто от того факта, что Илья ту фразочку затрапезную, но искреннюю, на съёмках брошенную между делом, запомнил, что всегда такие слова в памяти держит, потому что для Влада, наверное, это та самая любовь и есть, то, что он сам даёт и то, что в ответ получает. Он Илью в шею целует мягко где-то у основания, по отставленной ягодице шлёпает слегка, а потом за шею перехватывает мягко, но властно до мурашек. Ему нравится, что Илюша ему принадлежит, одному ему, что сам хочет до невозможности, что смотрит через плечо с обожанием и желанием. Влад пальцами по нежному бедру ведёт снова, по ягодицам, мучает слегка, тянет, не торопится. Он мазохист своего рода, а такие мучения обычно и вовсе приятные эмоции доставляют, потому что, когда он распалится как следует, облегчение ещё слаще становится, если такое возможно вообще. А ещё Влад любит до невозможности, когда Илья, такой гордый обычно, просит, выгибается под ним, скулит от нетерпения, горит от желания в руках. Влад ведёт, конечно, властвует, хватает за шею ласково, а Илья не выдерживает и на скулёж сбивается, губы тут же закусывает. Череватого слишком мало, хочется, чтобы взял за бёдра, чтобы внутрь толкнулся, растянув узкие и горячие стенки, но нет, Влад играет, дразнит, мучает Илью. Ларионов голову запрокидывает назад, очень хочет Владу на плечо, выгибается даже до тянущего ощущения в пояснице, колени уже влажные, скользят неприятно по коже дивана. Время, время, время. Илья бы мог поздразнить обоих, помолчать, но времени мало, а стоит так, что в глазах темнеет от возбуждения. — Влад, — Илья скулит настолько жалобно, как умеет, губы облизывает, бедрами поддаётся назад, к Владу, лишь бы коснулся, лишь бы не издевался. — Пожалуйста, прошу тебя. Илюша бывает разным. Бывает таким: открытым, беззащитным буквально, слишком ласковым и нежным, а бывает, когда уже просит Влад, когда в руках Ильи чужая свобода и покорность. Эта разность манит, дразнит, с ума сводит. — Я очень тебя хочу, — не шёпотом, в голос, как Влад любит, с особой покорностью и подчинением. — Хочу тебя полностью, внутри. Пожалуйста, умоляю тебя. Когда Илья хочет или когда просит о чём-то, отказывать невозможно вообще. Наверное, такого и не было ни разу, потому что чувства Влада к нему над всем стоят, больше, чем что-либо другое. Он сейчас и про то, что их ждут, забывает, и про свечки дурацкие, и про недопонимание с Олегом по поводу оценок. Главное то, что Илюша в его руках, что позволит сейчас всё абсолютно, что любовь свою покажет в который раз. Влад его шею сдавливает сильнее, в диван вжимает буквально, головкой члена между ягодиц проводит, а потом в нутро горячее толкается осторожно и предельно мягко, потому что всё-таки некоторые грани у него не стёрты ещё. Он кому угодно может сделать больно, он хоть убить может вполне, но Илья — исключение. Он родной такой уже, любимый настолько, что плакать почти хочется — Влад до сих пор помнит, как на финале своего сезона не расплакался едва, вспомнив про то в первую очередь, через что Илье с ним проходить довелось. Откуда эта установка, неизвестно, но она есть — Ларионов особенный, самый лучший, самый любимый, ему вообще никакой вред причинять нельзя, он для Влада как ваза хрустальная. А Илья, по всей видимости, себя как нечто чересчур хрупкое не воспринимает, разве что бёдрами двигает навстречу. Череватый думает про себя, что никто и никогда его не хотел так, не любил, как он, все его выходки не готов был терпеть и принимать настолько и не защищал. Влад в защите не нуждается особо, и Илья это знает прекрасно, но ведь защищает, перед сотнями людей защищает, не стесняется искренность выражать. — Любимый мой, прелесть моя, солнце моё, — Влад это непроизвольно нашёптывает, сумбурно, как начитку какую. — Ты самый лучший у меня, самый красивый, Илюша… Как же я тебя, блять, люблю. Илья зажмуривается до искр в глазах, с губ срывается хриплый стон, Ларионов не сразу даже соображает это, только через пару секунд рот ладонью зажимает, голову держит, запрокинув назад, к плечу Влада прижимается. Стенки узкие ощутимо растягиваются, Илья вообще не хочет ждать, бёдрами ведёт назад, насаживаться сам пытается, хрипло стонет в ладонь собственную. Влад что-то на ухо шепчет, а Илью так мажет, что он уже практически не различает, только имя своё слышит. Илья все съёмки скакал туда-сюда, на Влада посматривал, улыбался, восхищался, наблюдал за перепалками чужими, Влада защищал, как мог. А сейчас в его руках тает откровенно, сдерживает стоны, сжимая ладонью рот собственный аж до отпечатков пальцев на щеках. Плевать. С Череватым хорошо слишком, с Череватым правильно, Илья жар ощутил ещё когда Влад начитку читал. Илюша опасается тёмного и опасного, но когда Влад работает... Ларионов восхищается и зависает конкретно. Ноги дрожат, коленки едут, Илья гнётся, пытается к Владу сильнее прижаться, отпускает спинку дивана, что сжимал до одури, до царапин мелких, одной ладонью к низу живота собственному ныряет, оглаживает себя самого, вздрагивает весь, мычит в ладонь, как позволяет ситуация, а после член ладонью обнимает, смазку естественную размазывает по всей длине, вверх и вниз, надрачивает в такт движениям Влада. Илюша любит себя доводит, Илюша любит на грани быть, когда вот-вот, но не до конца. Только с Владом совсем без рук получается, ни с кем другим больше, никогда. Жарко, липко, волосы отросшие липнут ко лбу, Илья задыхается, перед глазами уже темнеет откровенно, но Ларионов любит по грани ходить, кажется, это от Влада всё, будто бы он так на Илью влияет. — Ну чего ты, милый мой? — Влад прямо в изгиб тонкой шеи говорит, снова под футболку лезет, по животу оглаживает, руку Ильи в сторону отводит и сам пальцами его член сжимает ласково, но всё равно собственничество непередаваемое в этот жест вкладывает. Илья скулит тихо и сорванно, и Влад крепче сжимает, свободной рукой сильнее в диван за шею вдавливая. Ему так плохо, что хорошо даже, он хочет и Илье как можно лучше сделать, у основания член его передавливает слегка, а потом вверх ведёт, большим пальцем с чувствительной головкой играет, оглаживает мягко, обводит, в спине выгнуться заставляя. Он не давит слишком, скорее нежничает, ласкает обманчиво бережно, даже с трепетом каким-то, поцелуями шею за ушком осыпая, только вот в диван при этом втрахивает так, что аж до дрожи в коленях. Больше всего хочется сейчас глупости нежные шептать на ушко, к себе прижимая, но и погрубее хочется тоже. Влад резче в податливое тело толкается, к себе жмёт, по бедру шлёпает аж до красного следа. Илья и так им помечен качественно, весь в синяках, в укусах, и этот след среди них теряется явно. Илья глухо вскрикивает, уже совсем не соображает, даже ладонью рот не затыкает, держит просто где-то рядом с рукой Череватого. Ресницы влажные, слезы сами по себе текут, Илья просто чувствует слишком многое, особенно толчки резкие, особенно шлепок по бедру. Плевать, пусть Влад его всего сожрёт, пусть искусает, изрежет, да похуй, просто главное, чтобы Влад, никто иной. Ларионов лбом мокрым к дивану уже жмётся, а потом зубами обивку прихватывает, сжимает крепко, аж до боли в челюсти. Оргазм граничит где-то на переферии сознания, Илья гнётся до боли в спине, подаётся назад, крепко сжимается, так ощущения ярче, так Илья чуть ли не каждую вену на члене Влада чувствует, как бы пошло это не звучало. Илья рычит, мычит и воет практически, стискивает до хруста в челюсти обивку дивана, поддаётся назад, насаживается, сжимает пальцами несчастный диван и кончает резко, колени свести пытается, напрягается весь, глаза жмурит до вспышек света, а потом... Слух у Ларионова хороший, особенно в такой-то напряжённый момент, он слышит, как дверь открывается, слышит речь и голос узнает. Из тысячи голосов узнает. — Влад, я хотел про оценку Сакову… — Олег в дверях мнётся неуверенно, видимо, пытаясь происходящее осмыслить хоть как-то, а потом даже пятится слегка, чуть в дверь не врезаясь: — Ой, ёб твою мать, извините… Влад Илью крепче в руках сжимает рефлекторно, чужой голос слыша, смотрит шокированно на дверь, вслед Олегу, что спешно ретироваться спешит, и давит из себя с трудом: — Спалились всё-таки, блять! Мысли сразу в голову приходят самые разные, начиная с того, как Шепс сам к этому всему относится и заканчивая тем, что сплетни он со скоростью света пустить теперь может. Но ни Влад, ни Илья не узнают, к счастью, что они уже на час на съёмки опоздают, а Олег буквально сразу же телефон возьмёт, знакомый номер набирая, и заговорит в трубку сумбурно: — Сашенька, ты щас помрёшь! Зашёл я сегодня в гримёрку…