Терапия

      «Они сказали, что я ненормальный. — так он говорит мне, когда усаживается на матрас с такой осторожностью, словно у него в заднице ядерная бомба… он теперь почти всегда так садится… — Что меня надо лечить.» Я пытаюсь возразить, но Эндрю коротко взглядывает на меня и, поморщившись словно от зубной боли, отворачивается, и я прикусываю язык.       Я смотрю на его кисти — сцеплены в крепкий, аж до белых костяшек, замок, но всё равно дрожат. Эндрю зажимает их между бедрами, и я вижу, что колени его тоже подрагивают. — Что они сделали? — спрашиваю тихо. Хочу дотронуться до его плеча, и он, похоже, на телепатическом уровне улавливает это, потому что отодвигается на постели дальше от меня, втягивает шею в плечи, сутулится, будто хочет исчезнуть. — Вылечили. — говорит он мёртвым голосом и усмехается. Его смешок звучит как бульканье крови в горле… Я слышу его и хочу выброситься из окна — Эндрю никогда не звучал так мёртво.       Он замолкает надолго. Я не пытаюсь звать и торопить. Смотрю на его спину, и всё, что хочу — вернуть его в прошлое, на полгода назад, в тот день, когда он вынужденно согласился поехать в лечебницу… Я должен был зажать ему рот. Должен был захлопнуть дверь. Сделать нам новые документы. Сбежать с ним. Я должен был сделать хоть что-то, но не позволить забирать его у меня…

***

      Я помню тот день. На улице промозгло и холодно. Заканчивались новогодние каникулы. В нашем доме холодно. Камина у нас не было с тех времён, что мы с Эндрю решились жить вместе и купили этот домик на тихой улочке… Он объявил, что от камина нужно избавляться, но строителям велел сохранить остов — как напоминание, что у нас было…       В тот день мне было особенно холодно, если он не находился рядом и не дотрагивался до меня. Мне нужны были его губы, выцеловывающие дорожки на моей шее. Его руки, обёрнутые вокруг моей талии. Его пальцы, страстно сжимающие меня между ног. Мне не хватало его.       И я его позвал.       Эндрю оказался за моей спиной, толкнул меня к столешнице, у которой я стоял, прижал к ней бёдрами и пахом, и сам вжался в меня сзади, с мучительной медлительностью притираясь твёрдым органом к моим ягодицам. Его губы оставляли влажные горячие следы на задней поверхности моей шеи, руки оглаживали торс — сперва через футболку, затем, забравшись под ткань, с чувственным нажимом и пощипыванием моих замёрзших сосков. Левая рука, вынырнув из горловины моей футболки, нежно надавила пальцами на горло, легко удерживая мою голову чуть наклоненной, а правая с ощутимым давлением гладила пресс, спускаясь ниже, пока кончики пальцев не оказались под узкой резинкой моих клетчатых пижамных штанов. Эндрю сделал маленький шажок назад, увлекая меня, чтобы у его руки было больше места для манёвра…       Левая рука Эндрю обняла мой подбородок, прося повернуть к нему голову, и как только я подчинился, он поцеловал меня особым образом. Я держал губы разомкнутыми, пока Эндрю нежной лаской выводил волны на моём расслабленном языке, затем слизывал вкус сладкого чая с моих зубов, а после утягивал меня в продолжительный, нежный поцелуй, пока его правая рука поглаживала мой ствол и размазывала смазку по головке…       Распаленные, мы переместились с кухни в гостинную, спотыкаясь о журнальный столик, комоды и тумбочки. Эндрю толкнул меня в плечи, и я был пойман нашим недавно купленным, но уже опробованным диваном. Он медленно забрался на меня, не отрывая взгляда от моего восхищенного лица. Я каждый раз впадал в легкий ступор вперемешку с трепетом, когда он проделывал со мной нечто подобное.       Эндрю оседлал мои бёдра так, чтобы мой крепнущий стояк был ровно между его нежными, как свежая выпечка, ягодицами. Зажат. Стиснут. Восхитительно… Он достал из кармана косяк и предложил мне. Я сунул его меж губ и сжал зубами. Эндрю наклонился ко мне и поднёс огонёк зажигалки к кончику сигареты. Раскурив её, я сделал глубокую затяжку, медленно выдохнул вперёд, и лицо Эндрю окуталось дымом. Он с жадностью втянул его носом и тоже выдохнул — шумно и резко. Забрал у меня косяк, затянулся. Поглядел на мои губы, медленно наклонился, обнял пальцами мои щеки и я послушно приоткрыл рот. Эндрю выдохнул дым мне в рот и запечатал глубоким длительным поцелуем. Я выдыхал сизый дым через ноздри, как дракон.       Косяк медленно тлел, пока мы играли друг с другом, делясь дымом и слюной.       Приход от марихуаны всегда был для меня сильным. У Эндрю же, похоже, имелся к ней иммунитет. Он не пьянел, в то время как я был уже обдолбан и хотел его так сильно, что начинал скулить и извиваться под ним, пытаясь потереться членом о его нежные ягодицы и показать, что очень нуждаюсь в его ласке…       Эндрю завёл руку за спину, делая последнюю глубокую затяжку, сжал меня в кулаке, заставив непроизвольно вскрикнуть от внезапного давления, медленно выдохнул дым и начал поцелуем — глубоким, вынудив меня запрокинуть голову до онемения в шее. Он лизал мой рот неспешно и основательно — как пёс лижет своего хозяина: самозабвенно и до залысин… Я усмехнулся этому сравнению, булькнув горлом в поцелуй. Эндрю стал мягко смещать точку касания к уголку моих губ, и я понял, что он готовит меня к интересному.       Эндрю целует моё лицо. Его губы кажутся затуманенными… Да-да, именно губы. Он касается ими медленно, оставляет ленивые влажные следы, перемещаясь по моему лицу чувственно, неторопливо, ласково. Целует рядом с ухом, обнимает губами мочку и мягко мнёт ими пару секунд, затем пошло облизывает ушную раковину и спускается на шею. Здесь кусает за венку, обводит губами и языком адамово яблоко, надавливает кончиком на ямочку шеи. Потом чуть отводит в сторону горловину футболки и зацеловывает мою левую ключицу.       От близости Эндрю становится тяжелее дышать. Над пахом натягивается палатка — до того я уже твёрд. Эндрю последний раз целует меня в губы, слыша мой писк-стон, и размещается между моих ног.       Его горячая грудь оказывается между моих откинутых в стороны бёдер. Шикарные ягодицы задраны кверху, потому что Эндрю не может уместиться на диване в полный рост, когда вот так лежит на мне. Его руки задирают мою футболку и шарят по груди мягкой лаской. Я весь покрываюсь мурашками. Он видит это и наклоняется, чтобы оставить на моём торсе парочку засосов. Эндрю каждый раз втягивает плоть с таким чпокающим звуком, что я вздрагиваю и смеюсь. Ему это нравится. С таким же громким и неприличным звуком он выпускает мою кожу изо рта, и на животе наливаются алые овальные следы.       Его рот постепенно подбирается к резинке пижамных штанов, которые сползли с меня, когда я двигался на диване, чтобы улечься головой на подушку. Горячие руки Эндрю поглаживают мои бока и помогают мне чуть приподнять бёдра, чтобы он мог спустить штаны ниже. Языком Эндрю очерчивает мою кожу прямо над резинкой. В это время его левая рука накрывает мой пах и нежно надавливает, иногда даже сжимает и чуть-чуть тянет. Я издаю звук удовольствия, приподнимаюсь на локте и тяну руку к лицу Эндрю. Мне срочно нужно поцеловать его. Он это прекрасно знает, подаётся ко мне и дарит быстрое горячее касание, языком дразняще поддевая мою верхнюю губу. — Люблю тебя. — выдыхаю, улыбаясь, и Эндрю нежно прикусывает мой живот. Это — его ответ: «И я тебя, Нил.»       Он приспускает мои штаны и привычно усмехается, ведь на моих трусах уже темнеет влажное пятно. Ствол гордо и нетерпеливо поднят вверх, и на месте головки сквозь ткань проступает крупная и вязкая капля смазки. Эндрю небрежно снимает её подушечкой пальца, намеренно чуть надавливая на головку — знает, что я совсем дурнею, когда он начинает дразнить.       А потом он делает то, что взрывает мне мозг при каждом минете… Вскидывает на меня свои невозможно красивые янтарные глаза, прикрываясь маской Невинности, размыкает тонкие, чуть припухшие от поцелуев губы, вытаскивает язык и самым кончиком дотрагивается до капельки на пальце, слизывая. А затем он… Господи!.. затем он проводит языком по губам, чтобы смазать их этой капелькой… На его устах появляется легкая усмешка, адресованная моему искреннему восхищению и ошеломлению. Каждый раз он придумывает нечто новое, взрывая мою голову своим немыслимым безграничным эротизмом… Эндрю наклоняет голову и легонько дотрагивается кончиком языка до новой капельки смазки на моём члене… Я не могу не застонать. Звучу сейчас как ненасытный зверь, а Эндрю всё играет в Невинность, потому что его самого безумно заводит, когда я начинаю стонать вот так — будто медведь рычит, трахая медведицу.       Эндрю наклоняет голову и, всё ещё глядя на меня, чуть сдвинув брови в робости и наигранном смущении, прижимает головку к языку. Нежно прикусывает самый кончик. Довольно улыбается, потому что знает — я уже разобран, уничтожен им, стёрт. Он — мой Властелин. Я по уши влюблён в него. Я доверяю ему на миллион процентов из ста. Я хочу его. Мне никто в мире больше не нужен — только он… И Эндрю знает это. Читает в моём взгляде. Потому отстраняется от моего члена на пару миллиметров, стаскивает вниз мои трусы и широким обхватом обнимает пульсирующую без его касаний головку своими губами, оплетает языком — так нежно и невесомо, что я могу спустить прямо так.       Пока рот Эндрю опутывает мою головку и массирует шейку под ней губами, левая рука, обхватив меня у основания тремя пальцами, начинает медленно и чувственно отдрачивать, не поднимаясь выше середины. Пальцы правой руки оглаживают мой живот, поднимаются к груди, ласкают соски и чуть сжимают шею. Глаза у меня закрываются от удовольствия, плавными волнами растекающегося по всему телу.       Я стараюсь не зажмуриться — хочу видеть его. А Эндрю, продолжая уничтожать меня своим ртом, дразнит кончиком языка мою головку, быстро-быстро облизывая её. Его слюна стекает по моему стволу, и Эндрю подхватывает её пальцами, распределяет по члену, возбуждая меня всё сильнее… Постепенно он впускает меня всё глубже в свой горячий рот, начинает двигать головой чуть быстрее и сосать усерднее. Он чередует фазы нежного минета с фазами сильного втягивания щёк, в которые мне кажется, будто Эндрю пытается сцеживать мою смазку себе на язык.       И в тот момент, когда у меня от удовольствия закатывают глаза и дрожат колени… Когда я в шаге от сильного оргазма… Дверь в наш дом распахивается, и на пороге объявляются полицейские… Они разгоняют клубы дыма руками и натужно кашляют. Эндрю снимается с моего члена и поворачивает голову на звук. Копы бросаются на него, скручивают, оттаскивают от меня. Они думаю, что он накачал меня, чтобы трахнуть. Мой мозг слишком лёгок и пульсирует. Я не понимаю, чего они от меня хотят. Вроде, спрашивают, буду ли я выдвигать обвинения и в порядке ли я…       Эндрю говорит за меня. Говорит, что это вышло случайно. Что он сорвался… Копы предлагают ему отправиться на принудительное лечение.       Эндрю, с наручниками на запястьях, бросает на меня мрачный взгляд… Я всё ещё на диване. Слишком «пьян», чтобы подняться. Мне бы сейчас передёрнуть… — Согласен. — говорит он и прощально улыбается мне…       Лишь потом до меня доходит — он взял на себя вину, чтобы мне не досталось. Он согласился пройти принудительное лечение конверсионной терапией, чтобы его не посадили в тюрьму. На дворе — 1970 год. Война во Вьетнаме ещё не закончилась. Гомосексуальность преследуется законом. Если ты не проходишь принудительное лечение и доктор не подтверждает, что ты исцелён — тебя бросают в тюрьму…       Согласившись, Эндрю спасал нас обоих…

***

      Его надломленный голос вырывает меня из воспоминаний. — Они… сказали, что так будет лучше. — прорывается тихий голос сквозь горькие слёзы. — Сказали, что помогут, вылечат меня.       Ты не был болен! — хочу выкрикнуть я, но понимаю, что Эндрю не услышит — он погружается в пучину воспоминаний и мне остаётся лишь ждать, когда он начнёт захлёбываться, чтобы вытащить его… — Там была маленькая комната с желтыми стенами. Было душно… и так жарко, что краска стекала со стен. …А стул был таким холодным, что я ни о чём другом не мог думать, кроме как о холоде спинки и сиденья. Слева стоял массивный стол, и я не представляю, зачем он там был нужен, ведь в той комнате никогда не сидели и не писали заметок врачи. …Там всегда был только я, проектор и куча слайдов…       Он судорожно вдыхает. Я уже на низком старте, чтобы привести его в чувства. — Ремни всегда затягивали туже, чем нужно, и после процедур у меня на запястьях оставались следы. А ещё я не мог нормально ходить — браслеты с проводами цепляли мне на бёдра… Я не знаю, сколько вольт они ставили, … наверно, больше двух сотен, потому что мой мозг запекался во время процедур — так они хотели выжечь мою болезнь. — Эндрю тихо усмехается.       Я осторожно подсаживаюсь ближе. Кажется, он этого не замечает. — Док включал проектор и выходил из комнаты. Свет гасили. Когда экран озарялся светом, я слеп каждый раз. Глаза жгло будто паяльной лампой… За шесть месяцев я выучил последовательность слайдов так, что могу повторить её даже находясь при смерти…       Эндрю делает паузу, набирает воздух в грудь. — Сначала всегда показывали блондинку в коротком зеленом платье в горошек на пляжном лежаке. Она будто позировала для августа в календаре… И я всегда думал, знала ли она, для чего используют её фото?.. Стала бы фотографироваться, если бы ей сказали? Что бы подумала, если бы увидела меня — всего в проводах, с черными мешками под глазами, засаленными патлами и в футболке в пятнах рвоты, пота и слюны?..       Пауза. Он собирается с силами. — После неё всегда был мужчина лет тридцати пяти. Высокий, мускулистый, с пышными усами, которые придавали ему солидный вид. Он тоже был светловолосым… Я каждый раз проигрывал, когда мой взгляд упирался в его грудь в светлых кудряшках волос, или в его живот с четкими границами кубиков, или в его плавки, облегающие бёдра и крупный член… — Эндрю говорит, и я слышу, как меняется его дыхание: учащается, становится взволнованным и испуганным. — Потом была брюнетка в прозрачном халатике. Она расчёсывала волосы перед зеркалом. Если присматриваться, можно увидеть сквозь тонкие трусики пушок её волос… Потом снова парень — шатен. На нём рабочий комбинезон, рукава которого обвязаны вокруг пояса. Его торс блестит капельками пота. Я чувствовал запах его кожи в воздухе так же отчётливо, как чувствовал жуткий запах пота от своего тела…       Снова пауза. Судорожно вздыхает. Я подсаживаюсь ещё ближе. — Когда на экране появлялся парень, меня обжигало током. Браслеты, нацепленные на запястья, парализовали мои мышцы, и я потом подолгу не мог сжимать кулаки и поднимать вещи. На бёдрах тоже были браслеты, — меня ошпаривало будто кипятком…       Эндрю вдруг поворачивается ко мне и сообщает: — Я мог бы это терпеть, честно, мог бы. Разряд проносился по запястьям, пронзал руки толстой иглой… Второй — по бёдрам, сотрясая член, и я мог запросто напустить в штаны, если мне не давали отлить перед процедурами… А ещё иногда у меня… вставал, и тогда это становилось невыносимым… Потому что тот, кто наблюдал за мной через камеру, видел мокрое пятно на моих штанах и, уверенный, что я возбудился, увеличивал силу тока и время показа картинок с парнями. Мой мозг вскипал от вспышек, перед глазами была яркая цветная пелена — экран я уже не видел. Я знал лишь, что, раз меня всё ещё бьёт током, значит, на экране — парень… Думаю, так это должно было работать в жизни — я вижу девушку и жду, что мне не делают больно. Как собака Павлова. Помнишь? — кротко взглядывает на меня и вздрагивает. — Прости. — шепчет. — Я бы хотел посмотреть на тебя, правда… очень соскучился по тебе. Но я дёргаюсь теперь как она, эта собака… Каждый раз, как вижу парня и задерживаю на нём взгляд. Или когда он до меня дотрагивается, когда слышу его голос или дыхание… И каждый раз меня бьёт током. Я будто всё ещё сижу в той комнате, подключенный к генератору, и смотрю слайды. …Или, может, моё тело всё это время накапливало электричество…       Я снова смотрю на его руки, зажатые между бедрами. — У тебя тремор? — Теперь да. — он чуть поворачивает голову ко мне, чтобы я видел болезненный излом его губ. — Побочный эффект от процедур. — Как долго он сохранится? — Не знаю. — Эндрю всё-таки смотрит на меня и неуверенно улыбается. Я хочу ободряюще улыбнуться в ответ, но он вдруг болезненно охает и с сильным нажимом растирает свои запястья пальцами. — Может, пару месяцев. — говорит Эндрю через силу, чтобы заполнить паузу. — Или больше. — Это… пройдёт? — спрашиваю надломленным голосом.       Эндрю роняет руки на колени. Втягивает воздух сквозь зубы, поворачивается ко мне и твёрдо говорит: — Нет.       Снова вздрагивает. Отворачивается. Трёт руки, зажимает их бёдрами. — Я кричал. Надо было держать рот закрытым, чтобы процедуры лучше работали, но я не мог, понимаешь? Мне было так больно, Нил…       Он впервые за столько месяцев зовёт меня по имени. Я и забыл, как оно звучит из его уст… Эндрю вернулся ко мне два месяца назад, но за это время ни разу со мной не заговаривал. Лишь кивал и качал головой. Не смотрел на меня, и в мою сторону, и боялся моего голоса, и моих рук, звука моих шагов и дыхания, и старался сохранять дистанцию в четыре метра…

***

      Я… почти не видел его с момента возвращения… Не знал многого о его состоянии…       Я заново приучал его к себе. Сначала просто сопел и говорил с кем-нибудь по телефону, но не чаще, чем десять минут и раз в три дня. Потом осторожно начал задавать односложные вопросы: «Что-то болит?», «Ты голоден?», «Оставить свет включенным?», «Включить тебе музыку?», «Посидеть с тобой?» …Он кивал на всё, кроме последнего. Отворачивался от меня и накрывался одеялом с головой. Он больше не пускал меня в свою постель…       А я хотел умереть — до того больно мне было видеть его в таком состоянии…       Он стал говорить со мной дней десять назад. Слова полились из него, как из пырхающего крана — обрывочно и редко, но я готов был носить его на руках за это — видел и ценил его старания снова вернуться ко мне…       И теперь, спустя восемь месяцев как его забрали у меня, Эндрю снова назвал меня по имени.

***

      Эндрю шмыгает носом и рассказывает дальше: — Но я умолял себя продолжать. По моему лицу текли слёзы, но я их не чувствовал — моё тело онемело от напряжения, боли и тока… Каждый слайд возвращал меня к тому «Я», каким мне полагалось быть. И когда карусель слайдов заканчивалась, меня рвало, но я до сих пор не понимаю, чем?.. Мой желудок был пуст. …я мочился под себя, не имея сил перетерпеть позыв, дойти до туалета… После этого моя выжигаемая болезнь заставляла меня отрубаться. Я приходил в себя много часов спустя, уже в палате — грязный, потный, в лужах рвоты на горле и одежде, в мокрых штанах… Меня пристёгивали мягкими наручниками, чтобы я ничего не натворил, сыпали в глотку таблетки и заливали водой. Я никак не мог подстроиться, чтобы поймать её ртом, и всё время захлёбывался…       Эндрю замолкает на несколько минут, дотрагивается пальцами до горла, и я понимаю, что его связки болят с непривычки. — Хочешь прерваться?       Кивает. — Давай сделаю тебе чай? — спрашиваю. Эндрю кивает снова. — Я сейчас. — ухожу на кухню, давая ему побыть одному — Эндрю сейчас это нужно, чтобы собраться с мыслями…       Ставлю наш маленький чайник на плиту. Пальцами впиваюсь в столешницу. Мне нужно выпить. Иначе я просто сойду с ума. Достаю из шкафчика початую бутылку бренди, наливаю в стопку для виски сначала два пальца, потом, недолго думая, до самого верха. Выпиваю всё шестью большими глотками. Эндрю это не понравится. Он и прежде не любил, если я прикладываюсь дома к бутылке. Но сейчас особый случай — он рассказывает мне о ужасе, который пережил в лечебнице.       Когда вода вскипает, я бросаю на дно любимой кружки Эндрю пакетик с ромашкой, уже хочу плеснуть кипятка, как вдруг понимаю — это плохая идея. Вынимаю пакетик. Достаю другую кружку — новую, подаренную Рене. Она белая, с рисунком балерины в нежно-розовой пачке. Эндрю любит эту кружку, хоть она и девчачья. …Я беру кружку Рене, чтобы лишний раз не напоминать Дрю о себе. Заливаю ромашку кипятком, топлю пакетик чайной ложкой, жду десять минут. Когда вода окрашивается, добавляю меда и чайную ложку настойки пиона, чтобы успокоить сердце Эндрю, жду ещё немного и разбавляю холодной кипяченой водой.       Возвращаюсь в спальню. Эндрю сидит в изголовье кровати, ссутулившись и спрятав пальцы в отросших волосах. — Дрю, я принёс чай. — подаю голос из дверного проёма, чтобы не пугать внезапным появлением. — Спасибо. — чуть кивает, говорит тихо и протягивает руку. Я поворачиваю чашку и передаю ручкой. На мгновение наши пальцы соприкасаются и Эндрю отдергивает руку. Мне чудом удаётся не пролить чай на кровать. — Извини. — Ничего. — я пытаюсь улыбнуться. — Всё наладится.       Эндрю вынужденно кивает, снова протягивает руку и на этот раз ему удаётся удержать кружку. Она дрожит в его ладонях, пока Эндрю пытается пить.       Через несколько глотков он издаёт удивленный звук. — Что ты добавил? — Пион. — Хмм. — Эндрю издаёт довольный звук, и это второе привычное после моего имени, что он делает за эти восемь месяцев. На его губах появляется улыбка — третье, знакомое мне. На секунду он даже взглядывает на меня, благодарно улыбаясь… Но процедуры дают о себе знать незамедлительно: по лицу Эндрю пробегает судорога, и вот он уже снова смотрит в одну точку перед собой и отчаянно растирает бёдра, едва успев отставить кружку на прикроватную тумбочку.       У меня опускаются руки. Я так скучаю по нему… — Эндрю, может, попробуем сегодня спать в одной комнате? — смотрю на него с надеждой…       Нет. — Мотает головой.       Я пробую снова. — Можно, я посижу с тобой перед сном?       Нет. — Хочешь, почитаю тебе книгу?..       Кивает. Я не могу сдержать вздох облегчения. Мысленно убеждаю себя: «Всё наладится. Он со мной два месяца. Я его не держу. Он мог уйти в любой момент, но решил остаться. Значит, надежда есть. Слава Богу…»

***

      Когда Эндрю покинул лечебницу, его состояние было крайне изможденным. От него ужасно пахло, и я даже не смог обнять его прежде, чем он принял полуторачасовой душ. Затем, когда он вышел — посвежевший и даже немного оживший, я сгреб его руками и прижал к себе. Помню, его словно прострелило током вдоль позвоночника, и Эндрю с силой отпихнул меня. Первый день я пытался разговорить его, но довольно скоро понял, что это бессмысленно…       Я ввёл строгое правило — не менее двенадцати часов сна в день. Эндрю был настолько измотан, что спал по пятнадцать часов. С восстановлением организма пришлось сложнее — аппетит Эндрю сильно снизился, он ел очень мало и редко, но я постепенно увеличивал его птичьи порции, вводил всё новые продукты, и с недавних пор Миньярд стал съедать почти полноценные завтраки, обеды и ужины, постепенно исчезала его смертельная худоба, возвращались мышцы. Правда… мне нужно было находиться в другой комнате во время приёмов пищи… Но с этим я ещё мог мириться. Сложнее было без прикосновений и разговоров… Мы будто откатились на три года назад — мы тогда только познакомились, и Эндрю был чуть менее замкнут, чем теперь, вернувшись из лечебницы… Тогда он хотя бы мог смотреть на меня и иногда касался…

***

      Сейчас почти полдень. Я задергиваю шторы в нашей… то есть, в его спальне, включаю ночник — красно-белый маяк, беру книгу с полки, ставлю в дверной проём плетеное кресло и сажусь. Открыв нужную страницу, читаю Эндрю про Питера Пена…       Когда глава заканчивается, я замолкаю, давая голосу отдохнуть, и кротко взглядываю на Эндрю. Он лежит в постели, повернувшись ко мне, но смотрит строго в одну точку на стене чуть выше плинтуса. — Продолжать? — спрашиваю через пару минут. — Сядь поближе. — вдруг просит он, и у меня перехватывает дыхание. Неужели прогресс?!.. Двигаю стул на два шага. — Ближе. — разрешает Эндрю. Сокращаю расстояние между нами ещё на четыре шага. — Так нормально? — Да.       Набираю воздуха, чтобы продолжить чтение. Эндрю закрывает глаза. Через восемь страниц его дыхание выравнивается и я замолкаю, с нежностью и тоской глядя на него…       Пока Эндрю спит, я занимаюсь домашними обязанностями — ставлю на плиту кастрюлю с курочкой, отмываю микроволновку, чищу картошку… Словом, занимаюсь тем, чему пришлось научиться за полгода разлуки с Эндрю и два месяца ухода за ним.       Когда куриное мясо сварилось, осторожно вытаскиваю его на тарелку и накрываю пластмассовой крышкой для разогрева блюд. Варю суп на курином бульоне — Эндрю его очень любит… Когда всё сделано, разрешаю себе ещё одну стопку бренди. Втыкаю в циферблат настенных часов, медленно потягивая алкоголь.       Восемь часов вечера. Поддатый, мою посуду и оставляю сушиться на полотенце. Плетусь в гостиную и укладываюсь на диван, обивка сиденья которого уже приняла форму моего тела. Пытаюсь уснуть, но глаза под опущенными веками всё равно остаются «открытыми»… Долго лежу без сна. Вдруг слышу тихие шаги — Эндрю проснулся и идёт в сторону кухни. Увидев меня на диване, он замирает. В комнате темно, потому он не видит, что мои глаза открыты. Наверно, думает, что я уже крепко сплю. — Как ты это терпишь? — задается он вопросом и, охнув, снова трёт ноющие запястья.       Потому что люблю тебя. — мысленно отзываюсь я и провожаю его взглядом на кухню.       Эндрю включает свет. Я тихо переворачиваюсь на живот и гляжу на него с дивана как нашкодивший пёс — прижухший и любящий. Эндрю достаёт из шкафа свою любимую синюю тарелку с рисунком ракеты и космонавта, прикасается пальцами к кастрюле с супом — проверяет, нужно ли нагреть, берёт половник и зачёрпывает сверху бульон и чуточку вермишели. Садится за стол спиной ко мне и медленно цедит суп. На курицу, оставшуюся остывать, он даже не смотрит…       Тихонько моет тарелку и оставляет на полотенце. Выключает свет. Я сползаю головой на подушку и замираю. Эндрю снова останавливается возле меня — ближе, чем я привык за два месяца. Смотрит. Трёт пальцами кожу на бёдрах. Тянет руку к моим волосам, но даже не успевает дотронуться — фантомный разряд тока прокатывается по его ногам. Эндрю умирающе всхлипывает, сбегает в спальню…       Отбрасываю плед. Включаю свет в гостиной и переодеваюсь. Намеренно произвожу много шума, чтобы Эндрю знал, что я ухожу. Натягиваю спортивные штаны и широкую футболку, ноги засовываю в раздолбанные кроссовки и выхожу на пробежку — планирую таким образом проветриться, привести мысли в порядок, но моя голова занята криками Эндрю, привязанного к электрическому стулу и вынужденного получать боль за особенности своего сексуального влечения.       Я не замечаю, как набираю скорость и мчусь по тёмным улицам прочь от дома, будто за мной гонится маньяк. Лёгкие горят от бега, мышцы пылают — так быстро я ещё не бегал… Начинаю задыхаться. Глаза слезятся, и я уже не вижу, куда несусь. Ноги не слушаются, заплетаются, и я лечу на асфальт, проезжаю по нему, до мяса сдирая предплечья, ладони, колени… Достаётся даже моему лицу.       Подвывая, как избитая собака, с трудом встаю на четвереньки. Горячие капли скатываются по щекам и падают на асфальт. Свет фонаря сюда не попадает, потому я не знаю, слёзы это или капли крови.       Поднимаюсь на ноги. Пошатываясь, начинаю идти обратно. Из-за слёз не разбираю дороги. Не помню, сворачивал ли с нашей улицы…       Иду медленно. Стёсанную кожу печёт. На краях раны наливаются капельки крови и лимфы, всё чешется и болит. Пытаюсь отвлечь себя мыслями об Эндрю. Скорее всего он уже собрал вещи и ушёл. Может, даже оставил записку…

Я вылечился.

      Вот, что в ней будет. Всего два слова… Может, напишет «прости»… Но ему не за что извиняться. Как и мне. Тут вообще виноватых нет. Он просто… просто теперь не такой, каким был. Исцелённый… Ужасно думать так, потому что Эндрю не был болен. Но… если его изменили, если сделали натуралом… я его отпущу. Я постараюсь отпустить. Сотру его номер, выброшу телефон, найду все заметки с его номером и сожгу. Я не буду ему звонить, не буду докучать, искать с ним встречи… Я перееду куда-нибудь. Думаю, поближе к природе… Может, в пригород Торонто?.. Нет, это слишком близко к Эндрю, и мне надоело в мегаполисах. Поеду в Африку. Буду выращивать кактусы. Или в Австралию — разводить кенгуру. Или…       Я не пропаду!       Не пропал же за полгода, что не видел его… И за два месяца, что почти-не-видел.       Я уверен, что, когда вернусь, дверь окажется запертой — он закроет её на ключ и вернёт его под кусочек кафельной плитки справа от входа. Я открою дверь этим же ключом, и завтра с утра обращусь к риелтору.       Я мог бы это терпеть, честно, мог бы. Разряд проносился по запястьям, пронзал руки толстой иглой… Второй — по бёдрам, сотрясая член, и я мог запросто напустить в штаны, если мне не давали отлить перед процедурами… А ещё иногда у меня… вставал, и тогда это становилось невыносимым… Потому что тот, кто наблюдал за мной через камеру, видел мокрое пятно на моих штанах и, уверенный, что я возбудился, увеличивал силу тока и время показа картинок с парнями.       Мне было так больно, Нил… я умолял себя продолжать. По моему лицу текли слёзы, но я их не чувствовал — моё тело онемело от напряжения, боли и тока… Каждый слайд возвращал меня к тому «Я», каким мне полагалось быть.       …меня рвало, но я до сих пор не понимаю, чем?.. Мой желудок был пуст. …я мочился под себя, не имея сил перетерпеть позыв, дойти до туалета… После этого моя выжигаемая болезнь заставляла меня отрубаться. Я приходил в себя много часов спустя, уже в палате — грязный, потный, в лужах рвоты на горле и одежде, в мокрых штанах…       Меня пристёгивали мягкими наручниками, чтобы я ничего не натворил, сыпали в глотку таблетки и заливали водой.       Я никак не мог подстроиться, чтобы поймать её ртом, и всё время захлёбывался…       Ужасная мысль пронзает сознание — что ещё он мне не рассказал?.. Вдруг он не справится с воспоминаниями? Вдруг навредит себе? Вдруг все эти два месяца от самоубийства его останавливал лишь я, вечно находящийся где-то на границе его поля зрения?       Я мчу домой, сломя голову. Дверь оказывается закрыта, и я чувствую, как к горлу подкатывает истерика. Судорожно тыкаю ключом в замочную скважину, влетаю в тёмную тихую квартиру… Вваливаюсь в спальню, запыхавшись, и падаю на колени…       Эндрю тихо сопит в постели. Я различаю на тумбочке пластиковую баночку с его таблетками. Признаю снотворное. Значит, не мог без него уснуть?..       И как давно у тебя бессонница?       Я весь потный и подранный. Скидываю кроссовки и залезаю на постель, устраиваюсь у него за спиной, медлю секунду, чертыхаюсь и желанно обнимаю за талию — правую руку просовываю под его тёплое тело, оборачивая, левой обхватываю за ключицы. Лицом утыкаюсь в пушистые волосы на загривке — скоро у Эндрю будет очаровательное каре… Вдыхаю его запах, пытаюсь отфильтровать его, отделить от металлической вони моей крови. Потираюсь губами о его затылок, нежно целую. Прижимаюсь тесно, закрываю глаза и засыпаю. Плевать, что будет утром. Я больше не могу спать отдельно.

***

      Утром просыпаюсь позже Эндрю, но лишь потому что ощущаю, что он окаменел в моих руках. — Это я. — говорю сонным голосом. — Напугал?.. Прости. — нехотя разрываю объятия и слезаю с кровати. Походкой невыспавшегося человека направляюсь в ванную, когда Эндрю вдруг окликает меня. — Нил?       Я поворачиваюсь, потирая кулаком неоткрывающийся глаз. На лице Эндрю написан ужас. — Что с тобой случилось? — он подрывается с кровати, чудом не запутавшись в одеяле, обхватывает ладонями моё лицо, и я чувствую, как пылают и дрожат его руки, слышу, как он скрипит зубами от электрической боли, но упрямо удерживает меня. Его глаза слезятся, но Эндрю старается всматриваться в моё лицо… Тогда я сам отстраняю от себя его руки, вымученно улыбаюсь. Эндрю недоволен. Хмурится. — Почему ты в крови? Тебя избили?.. — он тянет меня к постели, усаживается вместе со мной на матрас и снова прижимает ладонь к моей щеке. — Я упал. — хриплю, осторожно дотрагиваясь кончиками пальцев до тыльной стороны ладони Дрю. Запоминаю мягкость и тепло. Когда он притронется ко мне в следующий раз?.. — Извини, что напугал.       Эндрю быстро стирает слёзы и мотает головой, его ноздри взволнованно раздуваются. — Ничего. — опускает руки на колени, отводит взгляд — и без того сохранял зрительный контакт дольше привычного. — Пойду-ка я в душ… — мои руки повторяют за ним.       Эндрю неуверенно протягивает руку и дотрагивается кончиками пальцев до тыльной стороны моей ладони. Проводит по выступающим венам, и я улавливаю звук его нежного придыхания. Потом его руку подбрасывает вверх фантомным ударом тока. Он отчаянно растирает её от запястья до самого плеча, прогоняя боль.       Я оставляю его. Не могу смотреть, как он корчится, дотрагиваясь до меня. Беру чистые вещи из маленького комода в гостиной, в очередной раз сетуя на нашу нечестную судьбу…       Горячая вода обжигает свежие ссадины. Я мучаюсь, промывая из них грязь, скулю и рычу сквозь зубы. Сегодня использую туалетное мыло, а не гель для душа — его сложнее вымыть из ран. Вымываю шампунь из волос, умываюсь, чищу зубы. В ванной душно и жарко, потому я всё ещё стою раздетый… — Нил, — Эндрю вдруг открывает дверь, и я, вздрогнув, впадаю в оцепенение. Он замирает в дверном проёме с аптечкой в руках. Наверно, стоял под дверью и ждал, пока шум воды стихнет… — думал, что я оденусь…       То, что делается с его лицом, похоже на панический ужас — глаза распахнуты, зрачки сужены и бегают по моему голому и мокрому телу, губы дрожат, руки начинают трястись… а, нет, его потряхивает целиком. Я опускаю взгляд и вижу то, что заставляет его щеки вспыхнуть.       Я всё ещё привлекаю его! У него в пижамных штанах натягивается соблазнительная палатка…       Не знаю, что делать с ним, — могу ли прикоснуться, прижаться, хотя бы дотронуться до него сейчас без боли, … — потому отворачиваюсь к маленькому зеркалу над раковиной и продолжаю водные процедуры. Под его взглядом сам начинаю каменеть и распаляться. Чистить зубы становится всё сложнее.       Когда я заканчиваю с умыванием, Эндрю всё ещё здесь, и на секунду мне кажется, что он парализован фантомными молниями в теле. Я осторожно подхожу к двери, снимаю с крючка полотенце и, наскоро обтеревшись, оборачиваю бёдра. Хочу надеть футболку, но Эндрю останавливает. — Стой. — просит он, прикусывая губу и нервно облизываясь. Я послушно замираю. Он рассматривает меня. Жадно. Долго. Голодно. По лицу катятся слёзы — ему больно, но это не останавливает. Он смотрит-смотрит на меня, упрямится, задыхается от призрачного ощущения тока в теле, но не отводит от меня глаз, рассматривает. А я смотрю в ответ, пока есть возможность. — Я люблю тебя. — выдыхаю, и он совсем ломается. На пол оседает, роняет аптечку, всхлипывая и скуля, закрывает лицо руками и дрожит. Я сажусь рядом, но не прикасаюсь, просто продолжаю говорить с ним. — Я всегда буду тебя любить, Дрю. Помнишь, — мы с тобой навсегда. — беру его руку в свою и целую кожу на безымянном пальце — там, где могло оказаться обручальное кольцо, если бы нам не помешали…       Поворачиваю его кисть и нежными поцелуями покрываю ладошку и пальцы. — Люблю тебя. — повторяю между поцелуями. Осторожно приобнимаю за плечи, и Эндрю, не переставая дрожать, прижимается ко мне. Его тело снова прошивает током, но Эндрю вцепляется в мою кожу, что есть сил, и тогда я вдавливаю его в свою грудь, крепко обнимая. Эндрю прячется лицом в моей ключице. Слышу, как он вдыхает мой запах — мыло, кожа и шампунь, и с придыханием выпускает воздух. Думаю, что он сейчас придёт в себя и отстранится… Но Эндрю утыкается носом мне в шею и шепчет: — Не хочу верить, что они меня вылечили… — его ладонь накрывает мою подвздошную кость.       Эндрю успевает чуть сжать меня, прежде чем его снова пронзает фантомная электрическая боль, и он на несколько секунд отшатывается, отводит взгляд и скрипит зубами, а затем, извинившись и глядя в сторону, накрывает пальчиками моё колено и нежно поглаживает. — Помочь? — предлагает помазать мои ссадины. Я накрываю его руку своей и мягко сжимаю. — Да.       Эндрю, стараясь часто не взглядывать на мой обнаженный торс, открывает аптечку — она у нас пластиковая и прозрачная, с плоской розовой крышкой. Он поднимает «лапки» крышки, снимает её и вынимает розовую «клетку» с мазями, достаёт со дна черную пластиковую бутылочку с тонким носиком и упаковку бумажный салфеток. Обливает перекисью водорода все мои ссадины по очереди, ждёт, пока белая пена перестанет шипеть, насухо промакивает салфетками и смазывает ранозаживляющей мазью.       Затем его руки начинают эротичный медицинский танец с бинтом и пластырями… Изящные пальцы проникают в кольца ножниц, отрезают кусочек бинта, нежно и осторожно накладывают поверх раны, отрезают кусочки пластыря и закрепляют на теле. Когда все раны защищены бинтом, Эндрю ищет в аптечке трубчатые сеточки для фиксации бинта, заботливо помогает мне просунуть в них свои бедовые конечности.       Когда Эндрю, вздыхая, убирает всё в аптечку, я прижимаюсь губами к его загривку и благодарно целую, не касаясь больше нигде. — Спасибо. — шепчу в светлые волосы, постепенно возвращающие свой здоровый блеск и шелковистость. Эндрю лишь рассеянно кивает.       Поднявшись с пола, он относит аптечку. На меня даже не взглядывает, но я не расстраиваюсь — он и так сделал больше, чем я мог просить. Встаю, переступаю порог ванной и натягиваю на просохшую кожу чистую одежду. Это даётся не без труда — мазь жутко щиплет раны, и я хочу чесаться как безумный.       Когда следую на кухню за Эндрю, на столе уже ждут бутерброды с неровными кусочками хлеба и кольцами колбасы и томата, чашка чая и вазочка с конфетами. Эндрю краснеет скулами и отводит от меня взгляд.       Я сажусь за стол, поднимаю бутерброд-Франкенштейн на уровень глаз и вскидываю брови. — Давно ничего не резал. — поясняет Эндрю, кротко взглянув на меня. — Эй, — мягко зову я и накрываю кисть Дрю рукой, когда он садится за стол напротив меня, — спасибо тебе.       Эндрю прикрывает глаза и вымученно улыбается. Переворачивает свою руку под моей и скользит пальцами к запястью, посылая по моему телу волны мурашек. Он ласкает меня, и я отвечаю тем же — нежно перебираю пальцами тонкие белые шрамы на его предплечье. Он подаётся ко мне через стол, не размыкая век и не расцепляя руки. Его губы чуть приоткрыты, и я подставляю скулу его легкому и робкому поцелую. Его пальцы больно сжимают моё запястье, когда тело снова содрогается от фантомной боли и жжения.       Эндрю целует меня в щёку увереннее, затем отстраняется, открывает глаза и, глядя на оставленные для меня конфеты, говорит: — Пойду в постель. Что-то я… устал.       Поднимается. Уходит. Я провожаю его встревоженным взглядом. Он не спит полтора часа и уже измотан мной. Чувствую себя паршиво…       Расправившись с перекусом, убираю вымытую посуду по местам и иду в спальню к Эндрю. Его глаза закрыты, но я знаю, что он ещё не уснул. — Можно посидеть с тобой? — привычно спрашиваю, не надеясь на разрешение. — Да, пожалуйста, — просит он и хлопает по матрасу. Я забираюсь к нему, Эндрю поворачивается ко мне спиной и ждёт, когда я улягусь, чтобы обнять его.       Мои руки осторожно оборачиваются вокруг его талии. Я сгибаю ноги в коленях, и Эндрю, ощущая движение, придвигается ближе, чтобы устроиться на моих бёдрах. Раньше ему нравилось, когда мы спали так — я был большой ложечкой, а он — маленькой. А мне нравилось, что к середине ночи я оказываюсь на спине, а Эндрю — спящим на моей груди и пускающим ниточку слюны на мои рёбра…       Постепенно Эндрю перестаёт дрожать от контакта наших тел, расслабляется в моих объятиях, чуть запрокидывает голову, чтобы я мог прижаться к его макушке подбородком или губами. Мне нравится тереться щекой о его волосы. Раньше я часто так делал, а Эндрю в шутку ругался, что так из-за меня скоро облысеет…       Мы оба смеялись.       …Теперь почти не улыбаемся.       …Я слышу тихий капризный стон. Эндрю чуть поворачивает голову, чтобы я обратил на него внимание. — Нил, — зовёт. Я почти вздрагиваю. После восьми месяцев тишины так непривычно снова слышать своё имя… — Поцелуй меня. — тихо просит.       Обрадованный прогрессом, я приподнимаюсь, перегибаюсь через него и нежно целую в лоб, бровь и скулу. Эндрю снова капризничает, крепче жмурясь, подставляется под мои губы, и я послушно сцеловываю боль с его щёк и уголка рта. Он ложится на спину, находит меня правой рукой и привлекает к себе, боясь открыть глаза. Он привык к моему голосу, но не к касаниям и внешнему виду. Я стойко сношу это. Стараюсь сносить. — Ни-ил!.. — капризно канючит, медленно сталкиваясь со мной губами и целуясь почти что по-акульи, зубами… Завожусь от его звуков — дыхание, сердцебиение, стоны. — Хочешь? — спрашиваю, пылая щеками в нетерпении. — Да-а… — тянет сладко и жарко. — Нил, … б-боже… возьми меня…       Мне только волю дайте — на всё готов, о чём попросит…       Выпускаю его из объятий, срываю с себя футболку, ныряю под одеяло и не сдерживаю стон — Эндрю уже мокрый, пахнет естественной смазкой, и я шумно сглатываю скопившуюся во рту слюну. Кладу руки на его пылающие бёдра, и Эндрю, снова нетерпеливо всхлипнув, поднимает ягодицы, помогая мне раздеть себя. Я избавляю его от пижамы и белья, бросаю их куда-то на пол и жадно вжимаюсь лицом в горячий, напряженный в ожидании живот. Эндрю жарко стонет. Его рука вплетается в мои волосы и помогает найти проблемное место. Я утыкаюсь носом в по-юношески мягкий пушок его лобковых волос, золотисто-пушистых и тонких, чувственно целую этот участок кожи, обнимаю левой ладонью наливающийся возбуждением орган, начинаю водить по нему губами вверх-вниз, целуя. Эндрю надсадно мычит, захватывая мои волосы в горсть и натягивая. Я знаю, что ему не терпится начать, но хочу продлить его томление и удовольствие, потому вылизываю ствол, обильно смазываю слюной и ловлю капельки смазки лишь когда они минуют головку.       Правой рукой чуть сгибаю и отвожу в сторону его бедро, раскрывая Эндрю, целую открывшуюся ложбинку рядом с пахом глубокими касаниями, очерчиваю края языком и двигаюсь к центру, вылизывая. Левой рукой начинаю прятать и открывать головку, медленно и мелко раздрачивать, дразнить. Эндрю выгибает грудь колесом, чувственно стонет и отзывчиво течёт, подмахивая бёдрами. Жаль, я не вижу его сейчас… Спрятался под одеялом как подросток-онанист…       Вернувшись к дорожке нежных волос, я чуть приподнимаю одеяло. Глаза Эндрю всё ещё зажмурены. На скулах — яркий румянец. Он на взводе. Мокрый, жаждущий, возбужденный.       Я оборачиваю его головку губами, и она отзывается, подрагивая, пульсируя и стреляя в мой язык тугой струйкой смазки… Я и не предполагал, что Эндрю может быть настолько взбудоражен… Раньше я делал ему минет несколько раз, но не особо продвинулся в этом искусстве. Эндрю больше нравилось, когда он сосёт мне или когда я доминирую над ним, вхожу в него сзади. Но даже тогда, лежа на спине в позе эмбриона, упираясь горячими стопами мне в грудь, пока я атаковал его дырочку в сумасшедшем сбивающемся темпе, даже выплёскивая семя на свой торс и почти прижатые к нему бёдра… он никогда ещё не стрелял смазкой.       Массирую головку губами и языком, наслаждаясь жаркими вздохами Эндрю. Провожу ладонью по груди и убеждаюсь — он раскалённый. Помоги мне Господь… Мой парень восемь месяцев жил без секса. Каковы шансы, что он возбудится и не сможет наполнить спермой мой рот?..       Начинаю опускать голову ниже, не забывая ласкать его пальцами, помогая затвердеть. Когда беру больше половины, левой рукой откидываю в сторону второе бедро Эндрю, раскрывая его. Правой нежно оборачиваю яички, осторожно разминаю и чувствую, как к ним приливает кровь, они становятся такими горячими и тяжелыми, что их больно удерживать в ладони… Я снимаюсь с твёрдого члена и обволакиваю ртом яичко. Эндрю восхитительно стонет, гладит меня по голове и тянет за волосы до искр из глаз. Хочет, чтобы я снова занялся его членом, но перед этим мне нужно снять болезненную колючесть в его теле. Я втягиваю яичко в рот и инстинктивно смыкаю губы, когда Эндрю вскрикивает, а из его крупного, как Эмпайр Стейт Билдинг, дружка выстреливает ещё одна тугая длинная струйка и попадает мне на плечо. Эндрю дрожит. Его член дрожит. А я продолжаю посасывать его яичко, пока не ощущаю, что внутри него будто образовывается камень. С громким пошлым «чпок!» я отпускаю его и вбираю в рот второе. Эндрю скулит и, кажется, даже плачет, бесконечно шкрябая ногтями по моей голове и шепча на повторе: «Ещё… ещё. Ещё!» Кто я такой, чтобы отступить сейчас?..       Когда во втором яичке образуется камешек, я резко насаживаюсь на подрагивающий без внимания член и вбираю его глубоко в горло, вжимаюсь носом в пушок волос, а подбородком — во влажную от слюны мошонку. Втягиваю щеки, сосу быстрее и усерднее, пальцами разминая твёрдость яичек. Эндрю дуреет от ощущений. Его тело дрожит от фантомных разрядов тока, но он умоляет меня не останавливаться, сосать-сосать его. До кульминации. До победного. И я, прикрыв глаза, ускоряюсь, помогаю себе левой рукой.       Колени Эндрю сжимают меня с боков, его бёдра двигаются, отвлекая, и я замираю на середине длины, чуть расслабив губы и щёки, чтобы Эндрю мог оттрахать мой рот в удобном, но сбивающемся темпе… Он входит по основание. Я широко открываю рот и на очередном глубоком толчке прижимаю его мошонку к члену, заглатывая и её тоже…       Дышать тяжело. Моё горло сжимается вокруг крепкого органа, который сотрясается от приближающегося оргазма. Втягиваю щёки и нежно прикусываю. Легонько. Но из Эндрю вырывается жаркий крик, а моё горло затапливает горячим и вязким. Начинаю судорожно глотать, чуть приподнимаю голову, чтобы немного вдохнуть носом. Эндрю извивается подо мной, бесконечно дрожит и шипит, по его щекам одна за другой катятся слёзы.       Он выскальзывает из меня, не опустошив себя до конца, и сперма стекает по моему подбородку. Эндрю тянет меня к себе, быстрым мазком пальцев очищает мои губы и жадно целует, проникая языком и забирая часть семени, которую я не успел проглотить. Я упираюсь локтями в матрас и начинаю дрожать, когда он притирается скользким органом к моему плоскому животу.       Эндрю целуется быстро и жадно. Я едва поспеваю за его губами. А когда его рука вдруг оказывается у меня в штанах, я просто теряю рассудок…       Горячие пальцы наскоро надрачивают мне, распределяя смазку по члену, затем вытаскивают и приставляют головку к мягкому входу. — Эндрю, ты уверен? — спрашиваю, отстранившись.       Он смотрит на меня. Голодно. Желанно. Смотрит и видит самую мою суть. А затем, сняв с себя последнюю защиту — футболку, — выдыхает: — Я хочу тебя. — …и чуть двигает бёдрами, разрешая взять себя, разобрать на части…       …Я вталкиваюсь в него глубокими, резкими толчками. Медленно, и я постепенно ускоряюсь, давая Эндрю заново привыкнуть к своей длине. Он сжимает себя рукой, быстро раздрачивая — наверно, хочет кончить для меня второй раз. Его ноги крепко держат меня за талию, не позволяя отстраниться, поэтому я двигаю лишь тазом: вперёд-назад, глубоко и чувственно.       Когда Эндрю чувствует, что готов, то даёт команду ускориться. Мы оба любили заниматься сексом на больших скоростях, когда не хватает времени, чтобы вздохнуть, и голова начинает немного кружиться от запаха и звуков…       Кстати, о запахе — смазка Эндрю пропитала воздух, и я не понимаю, как это возможно — он же опустел, когда притирался ко мне. Похоже, вопрос написан у меня на лице, потому что Эндрю, задыхаясь от ускорившегося темпа, хрипит: — Я не дрочил две недели.       И я просто в ужасе от этого откровения. Две недели? Он не трогал себя две недели?.. Для чего? Чтобы сейчас быть со мной дольше?.. У меня внутри всё сжимается от цунами любви и жалости. Я вталкиваюсь в него быстрее, до шлепка яиц о его бледную попку, и шепчу на каждый шлепок: — Я. Тебя. Люблю.       Эндрю всхлипывает, кусает губы и быстро кивает: — И я тебя… И я тебя… Люблю! Люблю! Люблю!..       Я довожу его через несколько минут. Эндрю отчаянно вскрикивает, срывая горло, и тугая толстая струйка спермы врезается в мою грудь и орошает пресс, и я, ощущая тепло его семени и давление сокращающихся стенок, наполняю его собой…       Эндрю растекается по матрасу. Я ложусь сверху, не вытаскивая. Хочу подольше побыть с ним одним целым. — Как ты? — хрипло спрашиваю, потираясь щекой о его грудную мышцу. — Мне так хорошо… — шепчет он расслабленным голосом. — Тебе не было больно, пока я… — Только первые десять минут. — говорит он и гладит меня по голове слабой рукой. — Когда ты взялся за мои яйца, боль отпустила. — сипло шепчет Эндрю. Я поднимаю голову и смотрю на него. — Осталось только удовольствие. — Значит, им не удалось?.. — Нет. — качает головой. — Никакие процедуры не убьют мою любовь к тебе, Нил. — он притягивает меня к себе и целует. Я укладываюсь головой ему на грудь. — Теперь всё будет хорошо. — обещает он и снова гладит мои волосы. Я прикрываю глаза и засыпаю, слушая его сердце.       …И я верю ему. У нас всё наладится. Просто теперь мы будем тщательнее скрываться. Думаю, даже переедем отсюда…       Может, в Канаду?..       …Там так красиво осенью…