Важно говорить о важном

Пять лет - долгий срок. Пять лет медитаций могут излечить любую рану. Кроме той, которая осталась у Лань Сичэня от А-Яо. Уже сгладилась и истёрлась то ли обида, то ли подозрения к Не Хуайсану. Уже отболела тоска по единственному другу юности, с которым он разделял цели и мнения, который знал его почти лучше всех и которого он сам знал как облупленного. Когда Цзэу-цзюнь вышел из затвора, мир показался ему неправдоподобно ярким. Вокруг было так много цвета, так много шума, что это немного выбивало из колеи. Но он уже был готов ко всему, что могло бы пошатнуть его спокойствие. Так он думал. Принимать дела Гусу Лань было не сложно, как и искренне улыбаться осторожничащим соклановцам. Он уже давно не мальчик и всё мирское казалось ему детскими забавами. Чем-то, что трогало его в прошлый жизни. Из размеренного течения дней его вырвал визит в Ланлинь Цзинь. Не сам визит, не большое количество других заклинателей. В какой-то момент краем глаза он заметил знакомый жест, от которого всё внутри него заледенело. Сердце зашлось в беспорядочном ритме, спину покрыл холодный пот. "Этого не может быть", - даже не успело сформироваться в мысль, прежде, чем он повернулся в ту сторону. Молодой глава клана Ланлинь Цзинь - Цзинь Лин учтиво поклонился главе другого клана. Лань Сичэнь жадно впился глазами в молодого юношу. Тот держался, как и его дядя - та же поза, те же жесты. Не все, но Лань Сичэнь наизусть знал все эти тщательно выверенные манеры. Каждый заученный жест А-Яо, которым он встречал гостей на пирах, каждую вежливую улыбку, которую он раздавал налево и направо. Лань Сичэнь оглянулся и понял, что никто бы не обвинил Цзинь Лина в подражании опальному дяде, принимая его действия за хорошее воспитание. Но сердце так болезненно сжималось именно потому, что это были те-самые-движения. Цзинь Лин подошёл к нему, чтобы поприветствовать и Лань Сичэнь привычным жестом остановил вежливый поклон. Раньше, чем успел осознать. Наверное, на его лице отобразились все чувства, потому что юный глава Цзинь немного изменился в лице, прежде, чем натянуть дежурную дядину улыбку. Лань Сичэнь на мгновение опешил что ему досталась "дежурная", а не искренняя улыбка с очаровательными ямочками. - Цзэу-цзюнь, приветствую! Рад снова видеть Вас. Ханьгуан-цзюнь прекрасно справлялся с должностью главы клана Гусу Лань, но есть вещи, которые мне бы хотелось обсудить лично с Вами. Цзэу-цзюнь не возражает, если я навещу Вас сегодня после праздника? Цзэу-цзюнь возражал. Ещё как возражал. Сердце болело от неуловимых глазу черт, выражений, от того, что глава клана Цзинь зовёт его "Цзэу-цзюнь", а не "эргэ". Но Лань Сичэнь не зря провёл эти годы в медитациях, успокаивая свои разум и душу. Он улыбнулся и ответил: - Разумеется, глава клана Цзинь. Я с удовольствием обсужу с Вами новости последних лет, - обозначая, что может он и в курсе основных событий, но ещё не полностью узнал о делах других кланов. Цзинь Лин немного стушевался и едва слышно пробубнил, чуть отведя взгляд: - Я хотел скорее предаться воспоминаниям, но готов ответить на все ваши вопросы. Всё же, юноше недоставало навыков дипломатии. Он говорил в лоб, не скрывая за словами 3-4 дна, и как только что-то выбивалось из заранее придуманного им сценария, с него слетала дядина манера держаться. "А-Яо бы не позволил бы настолько легко считать его", с досадой подумал Лань Сичэнь, прежде, чем оборвать свои мысли. "Мэн Яо, теперь я должен даже думать о нём так" - это была его маленькая слабость, которую он не мог или не хотел преодолевать. Но сразу же за этим пришло осознание, что Цзинь Лин хочет поговорить о своём дяде, иначе какое ещё прошлое может их объединять? Никто до сих пор не смел упоминать при нём названного брата и Лань Сичэню не приходилось говорить о нём уже больше пяти лет. В нем поднялась целая буря чувств от нетерпения до откровенного ужаса. Цзинь Лин откланялся и ушёл говорить с другими заклинателями. А Лань Сичэнь, сев обратно на своё место, не мог прийти в себя. Рядом не было дяди, который бы пожурил за его неподобающий вид. Зато был Ванцзы, который мгновенно всё понял, ещё когда брат резко повернулся в сторону. За время после затвора, Сичэнь не вёл себя так... Так. Но он не знал что может сказать. Не то чтобы это было неожиданно, всё же, как бы не изменились за эти годы какие-то вещи, это всё ещё был тот же зал, где их принимал Цзинь Гуанъяо. До конца празднества Лань Сичэнь просидел с настолько ледяным выражением лица, что к нему больше никто не осмелился подойти. Если же кому-то нужно было отдать должные почести, заклинатели предпочитали подойти к Лань Ванцзы - удивительно, но сегодня он выглядел более радушным из братьев. И Ванцзы, уже привычно, говорил с заклинателями, обсуждая необходимое, пытаясь отвлечь общее внимание от брата. Как только наступил миг, когда приличия позволяли уйти, Лань Сичэнь покинул Сияющую залу. Пожалуй, даже быстрее, чем это было прилично. Он сошлётся на то, что отвык от такого количества людей, пока был в затворе. Потом. Или просто сделает вид, что этого позорного бегства не было. Сейчас он мог думать только о том, что хочет спросить у него Цзинь Лин. Слишком много. Всё ещё слишком много всего его связывало с Мэн Яо. Он может рассказать всё: каким А-Яо был, когда ещё не был принят в клан Цзинь, каким храбрым и участливым воином он был. Каким незаменимым помощником он стал для Не Миндзюэ. Как он рисковал и какой вклад сделал во время Аннигиляции солнца. Для всего заклинательного мира и для него лично. Как он старался, чтобы отец признал его, чтобы хотя бы воспринимал как сына. Какие у него были грандиозные, большие планы, сколько всего он ещё хотел сделать как верховный заклинатель. Как он предал и убил своего названного брата. Как Минцзюэ видел, что А-Яо свернул не на ту тропу, а он, Лань Сичэнь, закрывал на это глаза, совершенно одурманенный придуманным образом. Как он подло и жестоко убил родителей Цзинь Лина и его деда. Как он совершил ещё множество ужасных деяний. И как Лань Сичэнь убил его. В голове пестрили воспоминания, которые он держал в узде эти годы, не позволяя себе думать об А-Яо. И сквозь все эти воспоминания единой кривой линией проходила улыбка А-Яо, предназначенная только ему, его эргэ. Когда А-Яо видел его, он словно начинал светиться изнутри. Каждый мог сказать, что их радость встречи всегда была искренняя. А-Яо никогда не забывал об этикете, но всегда требовал этого от Лань Сичэня. И он отвечал взаимностью. Только в беседах за закрытыми дверьми они могли себе позволить толику открытости. Но лишь толику, по крайней мере, Лань Сичэнь никогда не мог себя отпустить, потому что ему хотелось невозможного. Хотелось, чтобы уставший А-Яо жаловался ему на жизнь, положив голову к нему на колени, чтобы Лань Сичэнь мог успокаивающе перебирать его волосы. Хотелось держать его за руки, прощупывая течение ци А-Яо, чтобы чувствовать его полностью. Хотелось защитить его от всех бед, стеной встать между ним и всем миром. Хотелось забрать его в Облачные глубины и никогда оттуда не выпускать, чтобы он всегда был рядом и никто никогда не посмел и дурного слова ему сказать. А лучше, чтобы даже не смотрели, не видели сокровище Лань Сичэня. Чтобы он принадлежал только ему одному и никто другой даже не знал о том, что существует кто-то настолько прекрасный. Лань Сичэнь начал задыхаться. Он обнаружил себя рядом с Благоуханным дворцом, согнувшегося и отчаянно сжимающего одежды на груди. Понадобилось десять ударов сердца прежде, чем он смог взять себя в руки и выпрямиться. Если он продолжит думать об этом, то точно получит искажение ци. Ему нужно помедитировать. Лань Сичэнь оглядел Благоуханный дворец. Это больше не резиденция А-Яо, вероятно, сейчас здесь живёт Цзинь Лин. Но прорвавшаяся плотина воспоминаний не хотела останавливаться. Он так часто заходил к А-Яо в комнаты до свадьбы... И стоял точно также - растерянный и запутанный, в день свадьбы Цзинь Гуанъяо и Цинь Су. Ему больше нельзя было входить к А-Яо как раньше. А-Яо всегда был рад его видеть, но теперь хозяйкой стала Цинь Су и подобное будет неверно истолковано. Но даже тогда он понимал в глубине души, что "он больше не принадлежит мне" - было тем, что он не позволял себе даже чувствовать. Раньше у Лань Сичэня были эксклюзивные права на внимание и время А-Яо. Теперь же он должен будет не просто делить это с кем-то ещё. Он больше не тот, кому будет отдано первенство в распределении свободного времени. Тогда внутри всё болело и кричало. Но он подавил в себе эти чувства. Сейчас же он вспоминал, что после свадьбы А-Яо всё также старался уделять ему как можно больше времени в ущерб сну. Вспоминались длинные ночи, проведённые в разговорах, после которых Лань Сичэнь чувствовал себя бодрее всего, хоть и боролся всю ночь с непреодолимым желанием дотронуться. И после их переселения в Благоуханный дворец он был там лишь однажды. Лань Сичэнь резко развернулся и направился в свои гостевые комнаты, запрещая себе продолжать думать об А-Я... о Мэн Яо. Самый позорный момент его жизни, который он не хочет вспоминать, связан со смертью Цинь Су. Он до сих пор не мог признаться себе в том, что тогда он на секунду почувствовал облегчение и надежду. Даже уже зная о том, что А-Яо сделал, он всё равно почувствовал, что его отпустил обруч ревности, долгие годы сжимавший его сердце. Он никогда бы не пожелал зла этой женщине. Он старался быть счастливым за успешный брак А-Яо. Но гадкое, беспокоящее чувство внутри не давало это сделать. Лань Сичэнь мог быть счастлив только тогда, когда безраздельно владел вниманием А-Яо. Когда он видел, как его глаза загораются при взгляде именно на него. Когда он стоял так близко, что мог уловить тонкий аромат, сопровождавший А-Яо. Когда голос А-Яо становился низким и тихим, словно сейчас что-то случится. Но никогда ничего не случалось. Лань Сичэнь вошёл в отведённые ему комнаты, сел в позу медитации и замер. Ему выделили ту же самую комнату. Ту комнату, в которой никто не жил, кроме него, когда главой был Цзинь Гуанъяо. Все знали, что хоть это и гостевые покои, никто не смеет заходить сюда. Лань Сичэнь перевёл взгляд на шкаф за столом и, кажется, разлетелся на тысячу осколков. Здесь ничего не меняли и даже остались вещи, которые он хранил в Ланлинь Цзинь, чтобы не таскать каждый раз с собой. Он медленно поднялся и подошёл к шкафу. Там лежали листы для акварели, краски, любимые благовония А-Яо "они пахнут тобой, эргэ" - называл он их. И всякие мелочи, которые вызвали новые и новые волны воспоминаний: запасные заколки, чашки, коробочка с киноварью, принадлежности для письма, пара книг, которые он читал, когда был здесь в последний раз, и небольшие вещи, которые приносил А-Яо, чтобы они украшали комнату. Их было так много, но каждый раз он говорил "но когда я увидел эту вещь, то сразу же подумал о тебе, эргэ, разве я мог не купить и не подарить её тебе?". Кажется, А-Яо всё же договорился с собой, потому что он старался приносить хотя бы небольшие по размеру безделушки, иначе вся комната уже была бы уставлена так, что невозможно было бы пройти. Лань Сичэнь протянул руку и взял с полки первую попавшуюся вещь. Это оказался крошечный олень, размером с большой палец. Он был вырезан из голубого нефрита, но так искусно, что казался точной копией живого. Выполнить работу на таком маленьком куске породы гораздо сложнее. Казалось, его можно было сломать, только посмотрев. Лань Сичэнь поймал себя на недостойной мысли "Цинь Су он также заваливал подарками?" и тяжело вздохнул. Если это его максимальное умение держать себя в руках, то он жалок. Лань Сичэнь осторожно поставил фигурку обратно и всё же сел в позу лотоса, чтобы помедитировать. Если он хотя бы немного не соберётся, то не сможет поговорить с Цзинь Лином. Через какое-то время ему всё же удалось настроиться на нужный лад и упорядочить свою ци. Хоть у него и было не очень много времени, но благодаря многолетней практике, он смог вернуть себе самообладание. Цзинь Лин пришёл к концу часа собаки. Было видно, что он торопился, зная о распорядке дня в Облачных глубинах, но очевидно, ему с трудом удалось уйти с устроенного им празднества. А-Яо порой мог задержаться и до часа быка, пообещав прийти. Но всегда приходил. А Сичэнь всегда дожидался. Запыхавшийся Цзинь Лин уважительно, но слишком быстро для того, чтобы это было прилично, поклонился. Сейчас в нем мало что напоминало об А-Я... о Мэн Яо. - Цзэу-цзюнь, приношу свои извинения за столь поздний визит, я надеялся, что удастся выкроить побольше времени... Сичэнь жестом остановил торопливую речь: - Не беспокойся, я уделю тебе столько времени, сколько понадобится. Мы же не в Облачных глубинах. Он знал о приверженности Ванцзы распорядку, принятому в Облачных глубинах, поэтому понимал почему Цзинь Лин так волновался. Но он сам часто засиживался ночами и уже привык к этому. О том, что эта привычка появилась в его жизни после появления в ней Мэн Яо, он не стал додумывать. - Я догадываюсь о чем ты хочешь поговорить, но предпочту, чтобы ты сказал это сам. - Лань Сичэнь приглашающим жестом показал на стол и принялся заваривать чай. Его руки лишь единожды дрогнули, когда он взял в руки запечатанную пачку чая - который всегда был в избытке в этой комнате, тот самый, который нравился Лань Сичэню. Мэн Яо никогда не забывал обновлять запасы, чтобы можно было чаёвничать месяц без перерывов. Он всегда, всегда помнил о таких мелочах. - Не знаю насколько это будет уместно... Но мне правда не с кем больше поговорить о дяде. Сейчас каждая собака ругает его, но... Но даже зная что он совершил, я не могу... и не хочу забывать, что он был добр ко мне. Слова давались Цзинь Лину с трудом. Он и правда все эти годы не смел говорить о Мэн Яо, игнорируя, что остальные злословили о нём. Он не мог встать на защиту человека, который поспособствовал смерти его родителей. Но и не мог от всей души ненавидеть того, кто его вырастил. - Ты хочешь вспомнить хорошие моменты вашей жизни? - Да. О плохих мне не дают забыть ни на день, - мрачно пробубнил Цзинь Лин. Всё же, в обычной жизни он больше похож на своих дядей из Юньмен Цзяна. Выполняя обязанности главы клана, он, возможно даже неосознанно, копирует Мэн Яо, признавая, что тому удавалось так или иначе расположить к себе всех. Он стал главой в совсем юном возрасте, пусть даже у него была поддержка кланов Цзян и Лань, ему пришлось пройти тернистый путь, чтобы добиться уважения и признания глав остальных кланов. - Хоть вы и не совсем близкие родственники, связанные только дедом, ты похож на него. В хорошем смысле. Сегодня я даже отнёсся к тебе, как к твоему дяде. Лань Сичэнь предпочёл умолчать о том, что после этого едва не словил искажение ци. Незачем давить на юношу. Цзинь Лин немного покраснел ушами: - Да, я заметил. Я помню, как дядя кланялся Цзэу-цзюню, а тот не давал это сделать. Я всегда думал, что хочу таких же тёплых отношений, как у вас. В детстве мне не удавалось завести приятелей ни в Ланлинь Цзине, ни в Юньмен Цзяне. Возможно, потому что я каждые полгода переезжал из клана в клан. Но дядя Яо всегда поддерживал меня. Когда я злился и в очередной раз с кем-то ругался, он рассказывал как бы я мог поступить и подружиться с ними. Но в следующий раз я забывал все его наставления и всё равно ругался в пух и прах. Цзинь Лин растянулся на столе, словно забыв в чьей он сейчас компании и продолжил: - Но дядя Яо никогда не ругал меня за это. Просто учил что я мог бы сделать. Это помогает мне сейчас, на самом деле. Пусть мне не дружить с этими людьми нужно, но советы дяди всё равно к месту. Лань Сичэнь мысленно вздыхает: "Ты рассказываешь мне, как Мэн Яо учил тебя манипулировать людьми и выдаёшь это за что-то хорошее". Впрочем, может, это и было хорошо. Для главы крупного ордена важно уметь находить подход к людям, Мэн Яо это доказал. По крайней мере, Лань Сичэнь надеялся, что Цзинь Лин не стал брать пример в особенно сомнительных методах. Они говорили до самого часа кролика, но всё равно после того, как они разошлись, осталось много невысказанного. Может, для Мэн Яо это была ложь, но для них это был настоящий Мэн Яо, тот, которого знали они. Который улыбался им тепло и нежно. Который всегда находил для них слова утешения и поддержки. Который занял отдельное место в их сердцах. После - каждый раз, когда они оказывались в кланах друг друга, они находили время, чтобы вспомнить. А Лань Сичэнь разделял своего собеседника Цзинь Лина, который помнил, что было и хорошее, и воспитанника Мэн Яо, который почти всегда появлялся в присутствии других заклинателей. Может, это было и к лучшему, потому что иногда Лань Сичэнь ловил себя на том, что слишком долго наблюдает за тем, как Цзинь Лин надевает маску своего дяди. Это вызывало горькую тоску и ноющую боль в груди, но невозможно было отвести взгляд, потому что настанет день, когда и это напоминание исчезнет.