Светлячок

      У Роба в постели пахло тиной. Словно, уйдя из дома, он оставил окна открытыми, и без присмотра нутро кровати напиталось холодным дождём.       Или у самого привкус цветущей воды загустел на языке.       — Отвернись, — велел Роб.       Размытое пятно в углу глаза — он стоял в дверях, будто не решаясь войти в свою же спальню.       — Пожалуйста.       Как скажешь — вздохнул — и, пересев, сложил руки на крохотном подоконнике, потеснив пару заплаканных свечек локтем.       — Вот, надень, — сказал Роб.       Пристроил на кровати у его ног. Сам скосил взгляд — джинсы, футболка, кроссовки, куртка. Всё заношенное, видать, с чужого плеча.       — Где ты это взял?       — В магазине. Постирал в прачечной. Бери, они чистые.       Билл отвернулся обратно к окну.       Когда он пришёл в себя здесь — нет, когда Роб его сюда притащил, — он был в костюме, купленном на выпускной вечер. Роб раздел его, будто не мог больше таким видеть.       И ветер подвывал ему, словно раненый.       Кровать просела — Роб пристроился на краю, словно готовясь уйти в любой миг.       — Билл…       — Если ты теперь не х-хочешь даже смотреть на меня, зачем ты тогда это сделал?       — Я не поэтому.       — Тогда в чём дело?       — Ни в чём. Оденься. Я топлю, но сам знаешь, как здесь бывает в такую погоду.       И Билл положил подбородок на руки.       День серый, как размытая дождём грунтовая дорога. Неужели успело так сильно похолодать, что с клёнов на задворках у Роба опали все листья?       Где они встретились впервые. Пять лет назад, когда умерла Флоренс Грей и его самого бросили приятели, которых он по глупости звал друзьями.       Оба приобрели что-то в тот день.       Флоренс видели у кладбищ — женщины приглядывались к её украшениям, не веет ли от них могильной землёй, — и на шоссе, где она заталкивала падаль в ту огромную кожаную сумку. Самые трепливые говаривали, что Флоренс и своего мальчишку посылала ночью на кладбище — бог знает, что он там делает.       Только бог ли?       Да и жили Греи в лачуге около дороги на бойню — каждый пацан в городе звал это местечко так — она упиралась в бетонный саркофаг на окраине города, откуда вместе с мясом по округу расползался дурной запах.       Отец закатывал глаза — хорош слушать бабьи сказки, — пока мама шёпотом запрещала ходить к Греям.       И конечно, когда Флоренс Грей умерла, они с ребятами слетелись к их дому, словно осы — на подгнившую яблочную мякоть.       Им кинули огрызок в облепленные паутиной кусты у обочины, и они присосались к подслушанному разговору.       Двое полицейских по обе стороны автомобиля. Шериф Рейдмахер с огоньком сигареты у грубо выбритой щеки — отец говорил, что его выбрали два раза подряд, как уродливый семейный седан, за неимением лучшего, — а второго, что помоложе, Билл не знал. И с ними отец Браун в сером свитере, джинсах и кроссовках — программа по привлечению молодёжи превратила его из церковника в школьного учителя, который пытается быть со студентами на короткой ноге.       — Но что-то же мы можем сделать?       Билл сунулся ближе к забору, чтобы разглядеть лица всех троих, и Коди Симмонс потянул его за рубашку — ну чё там? чё там?       Ничё — отмахнулся, — если хватит духу, сам посмотри.       Говорил тот второй коп. Когда он закончил, шериф Рейдмахер выдержал паузу — затянулся и выдохнул глоток дыма, словно прибавляя свою долю к повисшей над городом мряке, — и ответил тоном, после которого жалеешь, что посмел открыть рот и задать свой идиотский вопрос.       — Чего ты от меня хочешь, Дэн? Конкретно.       — Скажем, что это биологическая угроза, — предложил тот. — Получим ордер на эксгумацию и дело с концом.       — Парни из Городской подтвердили, что она умерла своей смертью, — ответил Рейдмахер. — Инсульт или что-то в этом роде. Пацан сделал для неё гроб и похоронил по всем правилам. Чёрт, да её могила в сотне футов даже от его собственного дома. Как будто у наших судей нет особняков с семейным кладбищем под окнами. Но если хочешь идти с этим к ним, валяй. Дело твоё.       Шериф задымил в заскорузлый осенний воздух, пропитанный гнилью яблок. Ни сам Грей, ни спор его, кажется, не волновали — он вёл взглядом сбегающую в город дорогу-на-бойню.       Тогда Дэн попробовал пастора.       — Может, вы с ним поговорите?       Браун повернулся к дому — точно шерифу наперекор, — и Билл не то разобрал, не то дорисовал мелькнувшую на его лице мысль о салемских кострах.       — Моё мнение ты и так знаешь, — прогнусавил он. — Я тоже думаю, что лучше похоронить её на освящённой земле. Но я не думаю, что мы сможем переубедить его, — и кашлянул, словно поправляя себя. — То есть это свободный штат. Энди прав. Такой прецедент никто не допустит.       Шериф Рейдмахер сплюнул на обочину.       — Хватит. У пацана умерла мать. Оставьте его в покое.       Скрипнула дверь автомобиля — двигатель рыкнул следом, словно предупреждая, что Рейдмахер готов уехать без Дэна, если тот помедлит хоть секунду.       На миг они с Брауном скрестили взгляды — каким беспечным стал этот город за век-другой, верно, святой отец? — и Дэн сел в машину. Только Браун задержался у кромки дороги. Старое дерево, с которого разлетались семена омелы, сожгла молния — отлично, даже топоры точить не пришлось. Но паростки-то остались.       Паросток то есть.       Браун пробормотал себе что-то под нос — проклятие? молитву? просьбу? — как бы ни лип к забору, расслышать не смог, — и двинулся обратно в город.       Едва за автомобилем осела пыль, Билл получил тычок в спину.       Проехался на локтях — по ветвям и мелким камушкам — и ткнулся лицом в забор.       — Какого хрена вы здесь забыли?       Стук подошв о землю. Билл повернулся — за парочкой его приятелей тоже сверкнули пятки. А над ним теперь стоял Роберт Грей — высоченный, впридачу злой, как сторожевой пёс, и весь в чёрном с шеи до стоп, ещё и в тяжёлых ботинках, один из которых успел опробовать у себя на спине.       Слева — заросли орешника, справа — бежать? поймает? — кленовая роща.       — Я смотрю, у тебя надёжные друзья, — заметил Грей.       Билл кашлянул. Отряхнул локти — пара камней свезли кожу до крови, только виду он не подал.       — О-они мне не д-друзья, — бросил Билл.       — Это я вижу.       — Па-парочка сосунков, — выплюнул он.       — А друзья получше у тебя есть?       Билл нахмурился и прижал локти к коленям, как бы при нём не поморщиться, — как бы кровью джинсы не испачкать.       Это что, проверка? Издёвка?       — Б-были ра-раньше, — ответил он. — Но их с-семьи п-переехали. Только м-мои думают, что эта дыра — л-лучшее место на зе-земле.       Грей фыркнул.       — У нас с тобой что, одни родители на двоих? — и протянул ему руку. — Ладно. Вставай уже.       Глянул на его ладонь — не о том переживал, тут как бы себя не проклясть или не отдать ему даром душу — вот мама с её суевериями обрадуется, что была права. И сам фыркнул, схватившись.       Рука у него большая и тёплая — никаких тебе склизких проклятий. Может, горожане всё выдумывали насчёт ночных прогулок меж могил с фонарём.       Грей поставил его на ноги и принялся отряхивать ему одежду.       — С н-ними то-только в кино ходить, — добавил Билл. — И то — о-один всё вр-время жа-жалуется. То у него ф-фильм скучный, то с-соб-бытия ра-развиваются медленно, то герои т-тупые. Задолбал. Я даже с-слово вст-тавить не м-могу.       — А я, кстати, видел вас в кинотеатре, — ответил Грей. — Я тоже пару раз в неделю хожу на вечерние сеансы.       И как сам ни разу его не заметил? Словно он просачивался вместе с темнотой, после того как гас свет.       — Лучше бы я с т-тобой ходил.       — Ну если ты хочешь, — усмехнулся Грей.       Билл хохотнул. Несчастный заика семиклассник Денбро и ведьмовский сын — вот уж вышла бы парочка.       — А ск-колько те-тебе лет?       — Тебе ещё зачем?       — Да инт-тересно п-просто.       — Семнадцать. Только этим не говори, — Грей мотнул головой в сторону дороги. — И на моей работе тоже. Я всем сказал, что мне двадцать этой осенью.       Билл застегнул рот на замок.       Интересно только, как Грей себе это представлял? Возьмёт да и потопает в полицейский участок или в то жуткое местечко, чтобы донести на него. Вот уж странный тип.       Грей ещё раз обмахнул ему куртку рукавом и покивал, словно довольный работой.       — Ты только дома царапины обработай, ладно?       — Ага.       — И прости, что толкнул. Я… — он прищурил один глаз. — Я разозлился из-за этих троих. Они мариновали меня всё утро ещё до первой чашки кофе. Особенно Харрис или как там его.       Билл уже открыл было рот — но п-почему ты не х-хочешь, чтобы тв-вою маму похор-ронили на городском кладбище?       А у самого мурашки по коже. Представить только, если бы ему пришлось. Как бы он заворачивал её — её тело, так ведь говорят о неживых — в ткань, чтобы поскорее закрыть лицо, и её вес на руках, даже не пробормочешь пары ругательств под нос, лишь бы не потревожить душу, — и мозоли от лопаты на ладонях, что будут кровоточить ещё пару дней.       Дольше — на сердце.       Он передёрнул плечами.       — Ни-ничего, — и опустил взгляд. — Я ещё х-хотел… Мне ж-жаль, в общем. Насчёт тво-воей мамы.       Грей лишь кивнул.       — Я п-пойду тогда.       Вновь кивок.       Билл махнул рукой — ноги словно не узнавали дорогу, и он едва не оступился у края лужи. Порыскал глазами то меж деревьев, то около автомастерской. Друзья — тоже мне. Небось из-за какого-нибудь угла сейчас за ним подглядывают. Испугались па…       — Эй, — окликнул его Грей.       Он повернулся.       Стукнулся взглядом о смущённую улыбку — как у паренька, который хочет напроситься к незнакомым ребятам поиграть в бейсбол.       — Если что, я не шучу, — смутился Грей. — Захочешь, приходи в пятницу на пятичасовой сеанс. Вместе посмотрим.       И что-то же заставило его усмехнуться в ответ:       — А возьму и п-приду. Т-тогда что?

***

      И Робу давно пора вернуться.       Его двор сдавал границы сумеркам, точно оставленный без командира аванпост, — от мыслей о ночёвке здесь в одиночку кожа шла окриками полуночных птиц. Если бы по глубине прелых листьев можно было определить, какой сегодня день и сколько сейчас времени.       А какая разница?       Билл поморщился — запах порошка и волглой прачечной прилип к вещам, что Роб ему принёс.       Обижался теперь, да? Раз даже домой не приходил, не говоря уже о взглядах.       Разве не имел права?       Они не виделись два месяца, до того как       сам знаешь       последний раз скрестились взглядами на улице, когда он шёл со своей школьной компанией на автобусную остановку.       И толку с того, что хотел потом извиниться, — высматривал Роба около кинотеатра на вечерних сеансах. Духу ведь не хватало сюда прийти.       Взглянуть ему в глаза и попросить прощения за то, что променял его на людей, у которых такие, как Роб, вместо повода погоготать.       Такие, как сам — не прыгнешь, а, ссыкло? — вместо повода поглумиться. Как скоро поняли бы, что он не один из них — прибился, потому что надоели косые взгляды и шепотки за спиной. Мамины       я говорила с пастором Брауном       боже, я не знаю, что мне делать       я молюсь за него       по телефону со старшими сёстрами.       Может, сначала самому себе признать — Роб доверил ему свой самый большой секрет в тот день у карьера, а он струсил, как и все остальные.       Глубина жёлтых листьев по надгробный камень Скиппи.       Скиппи он встретил три года назад в октябре.       Увился за Робом до его дома после прогулки — у самого-то ждали родительские упрёки, мол, задний двор плохо убран, мусорные контейнеры в грязи и ещё бог знает какие, что отсюда даже вообразить не мог. Уж проще, чтобы отругали за позднее возвращение и всё остальное впридачу скопом.       Роб шёл впереди — следил за линией его плеч, что покачивались, как в прицеле, вслед за шагами. Билл повёл своими. Ни в росте, ни в габаритах за парнями из школы так и не поспевал, одними лишь цифрами в возрасте. Уж с Робом куда тягаться.       — Твои родители не против, что ты бываешь у меня? — обернулся Роб.       — Да не-е…       — Они до сих пор не знают, да?       — П-понятия не имеют, — хохотнул Билл.       И серый день сверкнул усмешкой — Роб, улыбнувшись, покачал головой.       — Зато в школе все в курсе, — добавил Билл. — Кажется, т-теперь они меня немного б-боятся.       — Из-за моей мамы?       Они сошли с разбитой дороги во двор, поравнявшись. Роб сунул руки в карманы и зашелестел кленовой листвой, взрезая её ботинками.       Двинулись в обход дома, словно парочка ледоколов, что ломают нетронутую ледовую корку.       — Ну да-а, — протянул Билл. — Они решили, что она была в-ведьмой.       — Она и была ведьмой, — отозвался Роб.       — Да ну? И что такого ведьмовского она д-делала?       — Всякое. Талисманы. Лечебные напитки. Помогала избавляться от нежелательной беременности. Гадала по останкам животных.       Билл усмехнулся. Так вот чем Флоренс Грей занималась около сбитых на дороге оленей и укатанных в асфальт ежей.       — Ты бы удивился, если бы узнал, кто из города ходил к нам, — добавил Роб. — А уж как удивился бы отец Браун.       Только теперь он спрятал улыбку. И Билл — кашлянув для храбрости, — подбил его локтем.       — Да не п-прикалывайся ты.       — Я не прикалываюсь. Это ты ещё не знаешь, кто мой отец.       — Ну так просвети меня.       Роб поглядел искоса, словно решая, доверить ли ему тайну.       — Мама сказала, что однажды ночью к ней явился дух. Так что можешь сам догадаться.       Билл присвистнул. Интересная, конечно, байка — главное, в город её не пускать, где она мигом пустит корни.       Только Роб неправ — простора для размышлений и в ней хватает. Он не сильно верил в духов — больше в женщин, что лгут своим детям не то из злости, не то чтобы не обременять их историей потемнее, — но когда речь шла о Флоренс…       Рука дёрнулась сложить за спиной козу.       — Осторожно, — Роб выставил перед ним ладонь. — Не наступи на Скиппи.       — На кого?       — Скиппи. Мой пёс.       Он пошарил носком ботинка в листве — чёрная кожа ощетинилась зацепками — и разрыл край надгробного камня.       Словно договорившись, вместе сели на корточки. Роб убрал остатки листьев — не спешил, будто заботился о живой собаке, что вот-вот заластится и полижет ему руки, радуясь, что он к ней пришёл.       Рукав приоткрыл запястье, и Билл бросил взгляд на его ожог — укрыл всю правую руку от кончиков пальцев и полез дальше.       Как далеко?       Взглядом вверх — раз Роб даже летом не снимал своих рубашек с длинными рукавами и застёгнутым воротником.       — Он д-давно умер? — спросил Билл.       Повёл по оцарапанному детской рукой камню — такие буквы даже Джорджи перестал писать в своих альбомах.       Скоро и вовсе прекратит ему что-то показывать.       — Мне было шесть.       — Жаль его.       — Ну да, он же не от старости. Скиппи задрали бродячие собаки. Мама потом ещё выставила всё так, будто это я виноват.       — У нас с т-тобой что, одни родители на двоих?       И оба хохотнули.       Только у самого мурашки по коже. Пустил взгляд пробежаться, точно гончую, под голыми деревьями и серым небом — где-то здесь была сама Флоренс. Он тот разговор слово в слово запомнил — в сотне футов от дома.       — Я так и не решился потом взять другое животное, — пробормотал Роб. — Не думаю, что смогу снова пережить чью-то смерть.       Билл поднял бровь.       — Ты же ра-работаешь на бойне.       — Я слежу за оборудованием, — напомнил Роб.       — И что?       — Пытаюсь привыкнуть, наверное. Смириться.       — П-получается?       Роб пожал плечами, мол, а сам-то ты как считаешь.       Несложно прикинуть, раз в тёплый октябрьский день около могилы Скиппи у него до сих пор краснел нос и сбегал прочь смущённый взгляд. Надо же. Весь город выдумал монстра, а монстр краснел, когда ему приносили в подарок шоколадные батончики, и шмыгал носом, если находил на дороге сбитых животных.       Билл поднялся — крутанувшись на одной ноге, взъерошил кленовую листву. И запахло дождём, что всё время под ней прятался.       — Ты чем-то недоволен? — догадался Роб.       — Да нет. Просто не хочу д-домой. У меня такое чувство, будто я п-постоянно лажаю.       — Почему?       — Наверное, потому что я постоянно лажаю, — усмехнулся он. — И родители не з-забывают мне об этом напоминать. Отлично было бы в-вообще не существовать, раз уж так.       Роб улыбнулся — как взрослые улыбаются ребёнку, мол, я тоже проходил через всё это, помню, знаю, спустя пять лет ты об этом даже думать забудешь. Не только снисходительность, так ещё и — Билл в этом ничуть не сомневался — абсолютная ложь.       Но ему он готов был простить.       — Слушай, — Роб поднял голову. — Я понимаю, что это так себе утешение, но можешь приходить ко мне, если хочешь. Я дам тебе ключи, чтобы ты не ждал, когда я вернусь с работы.       — А не страшно д-давать ключи непонятно кому?       — А ты непонятно кто?       Сам мотнул ногой в его сторону, хохотнув — ну а кто я ещё?       Хотя если можешь закрыть глаза и представить себе чьё-то лицо — до шрама от ветви шиповника на щеке и впадинки на кончике острого носа — и засыпаешь под проигрывающуюся пластинку воспоминаний с разговорами. Если так.       Доверил ему больше, чем звон связки ключей, раскрученных на пальце от скуки.       — В общем… — добавил Роб. — Я тебя корить не стану. Лажаешь или нет — если нужно просто посуществовать, приходи. Mi casa и всё такое.       И махнул рукой в сторону дома.

***

      Билл поскрёбся изнутри по стеклу, словно пытаясь выдавить застрявшие в нём пузырьки воздуха.       — Съешь что-нибудь, — пробормотал Роб.       На кровати тарелка с половиной пиццы — с ветчиной, как ты любишь       любил?       — Я не голоден, — пробормотал он.       — Тебе нужны силы. Ради меня.       Вздохнул. Остывшее липковатое тесто в пальцах — во рту всё равно что глина со дна озера. Заставил себя прожевать её — вдруг удастся вспомнить вкус.       Ну нравилось, нравилось же.       Протолкнул в горло — словно глотаешь комок слизи, когда у тебя насморк, — и поморщился. Съел бы и больше, если бы Роб попросил, но раз уж отказывался глядеть на него.       — Ты б-был у моих родителей?       — Я следил за ними около твоего дома. Хочешь сам сходить?       — Не знаю, может… — подвигал ногами, словно на пробу. — Я не уверен, что смогу дойти, — он кивнул на тарелку. — Может, если съем всю эту пиццу.       Заполучил от Роба еле слышный смешок.       Не хватило, чтобы оживить его дом.       — Я их видел, — добавил Роб. — Ну то есть… Как они выходили из машины и выгружали покупки. По-моему, я никогда не слышал между тремя людьми такой громкой тишины.       Но они хотя бы думали, что он пытался быть нормальным.       И Роб так думал.       Он отставил тарелку — между ними лишь пара дюймов пыльного пространства — и положил голову Робу на плечо. Дрогнул, кажется, под одеждой.       Притихли оба — в своём собственном говорливом молчании, — пока Роб не обнял его одной рукой.       — Прости, что я не п-приходил.       — Ничего.       — Но мы же друзья.       — Ничего. Я не единственный человек в твоей жизни.       Покачал головой — и лбом ему в плечо. От Роба пахло осенней терпкостью и его собственным теплом, словно сквозь солнечные лучи крутишь в пальцах жёлтый кленовый лист.       — Я скучал. Просто… Я б-боялся, что ты злишься на меня.       Роб набрал воздуха в лёгкие — первый слог повис в спальне невключённой мелодией, — но лишь подвинулся, чтобы обнять его обеими руками.       Веки тяжелели — как долго он не спал?       как долго он здесь?       поплыл, словно тающая свечка, ткнувшись носом Робу в щёку. Пальцы в его волосах, всё равно что сонное зелье.       — Я скучал по тебе, — повторил он.       Роб перехватил его слова. Чиркнул по краешку губ, словно иначе не верил, что сможет сохранить их. И Билл потянулся за ним — хоть теперь смелости хватило.       Открыл рот, будто предлагая — будто прося — ещёещё.       Тогда почему       почему ты не хотел смотреть на меня?       Его свитер, что сжал сквозь бороздки вязки, выскользнул из пальцев. Кровать стукнулась о стену — Роб вскочил.       — Чёрт. Прости.       Оставил одного, прикарманив дыхание, — он хлопнул за собой дверью спальни, словно до смерти боясь обернуться.       И Билл поднёс руку к губам. Как запечатанное сургучом письмо, что отправил слишком поздно.       Тогда почему он не

***

      Неподалёку от дома Роба был карьер. Слишком неухоженный для размалёванных лодок в аренду и бежевых Крайслеров с лотками для пикников на коленях. Ещё и в половине мили от бойни.       Зато лучшее место для них двоих, чтобы поболтать ногами над двадцатифутовой пропастью.       — Слушай. Если бы ты мог загадать любое желание, которое точно исполнится, — спросил Роб, — что бы это было?       Вопросы, которые только он мог задать.       И вопросы, на которые только ему мог ответить.       — Сначала ты, — похитрил Билл.       — Нет ты.       — Не-а.       — Я первый спросил!       Спустя пару тычков определили то, что и сам давно знал, — ни в спорах, ни в перепалках он не силён. Отвечать придётся.       Билл поглядел на закатное солнце над карьером. Оставило лес в тенях, а на лице Роба задержалось, словно готовясь на другой стороне тосковать по его зелёным, как бывает янтарь, глазам.       И над головами мелькнула росчерком пара ласточек.       — Я бы хотел научиться летать, — ответил Билл. — Я немного боюсь высоты.       — Ты не говорил мне.       — Ну тебе не п-понять этого, — усмехнулся он. — С твоим-то ростом.       — И что? Мне дольше падать.       Рассмеялись вместе.       А с Робом легко смеяться — с ним ведь не нужно быть безупречным, чтобы заслужить хоть каплю веселья.       Билл наклонился и глянул на чёрную воду — вместо стайки золотых рыб там плавал выводок тополиных листьев, — крепче вдавил ладони в берег. Об этом страхе он никому не рассказывал с детства — хватило, что тогда пристыдили.       Хотя с Робом и посерьёзничать тоже ничего. Лучше, чем со всеми другими.       — И куда бы ты полетел? — спросил Роб.       — Суть же не в этом. — Он выпрямил спину. — А в том, чтобы б-больше не бояться. Так что куда угодно. Мне всё сойдёт.       — Подальше от этой дыры?       — Ой, да ну тебя, — кольнул его носом в плечо. — А ты бы чего хотел?       Роб повернулся к нему. Одна половина лица — в тени. Кажется, мог бы прочесть его мысли, будь они громче, только шёпот за ветром в листве никак не мог разобрать.       Не сводил с него взгляд. Ресницы у Роба вспыхнули — в пыльце от солнечного света.       А разве страшно было бы падать в его глаза? Один — как чёрное ледяное озеро, — и другой — мутное тёплое болотце, где схватишь солнечные лучи под поверхностью.       — Так что бы ты…       Во тьме что-то мигнуло.       И оба глянули, отвлёкшись от разговора, — в траву влетел жук, точно комета, сверкнув золотистым хвостом.       Только Роб своё желание ему так и не сказал.       Может, вместо него доверил падающим звёздам.       Пока они болтали ногами, забыв, что у летних деньков тоже есть срок, тени нахлынули на луг приливной волной. Перелесок, что вёл в город, по лодыжку утоп с сумерках. И в траве — словно на ночном небе, — расцвёл Млечный Путь.       Билл пересел на корточки.       — Блин, сколько их, — пробормотал он. — Попробую п-поймать одного.       Он пошарил взглядом по земле. Приметил среди трав светлячка и вытер руки от песчаных крошек — как бы не повредить ему крылья, словно завистливое создание, которому никогда в жизни не суждено летать.       На вид ну жучок и жучок без своего маяка. Билл покатал его в ладони, словно уговаривая — да я не обижу тебя, не бойся — и       — А, чёрт! — выронил на землю.       Роб наклонился к нему.       — Что такое?       — Да это д-дохлятина, — Билл поскрёб ладонью о джинсы, словно стирая метку. — Я думал, он просто не двигается.       — Куда он упал?       Вот — указал ботинком — на пару травин. Твёрдый каркас отошёл, и прозрачные жилчатые крылья, всё равно что внутренности, вывалились приманкой для голодных птиц.       Роб положил светляка себе на ладонь — привык всё-таки на бойне? — и в осадке от заката блеснул ожог, точно поверхность вскипающей воды. Сам замечал — если работа требовала тонкости, Роб всегда брался за неё левой рукой. Той, что пламя — или что ещё могло оставить ему такие следы — дотронуться не смогло.       Он поднялся. И Билл последовал за ним. По телу пустили разряд тока — волосы на затылке встали дыбом, как бывает за миг до грозы.       Когда чудится, что мир огромный, и ты уверен, что однажды коснёшься его.       Роб поднял руку к небу.       — Что ты де…       И Билл оборвал себя, прикрыв рот пятернёй.       Светлячок вылетел из ладони, загоревшись, — словно Роб вернул на небо одну из его потерянных звёзд.

***

      Когда он проснулся, по дому бродила Луна. Спрашивала эхом — куда-куда — куда ты от меня делся? Я же тебя себе забрала.       Вернёшься домой?       Осмотрелся — Роба нигде не видно. Хотя разбудил его, кажется, звук с улицы.       Он провёл ладонью по лицу. Кожа сухая, словно бумага, — вот-вот разойдётся, как заношенная ткань.       От пары шагов закружилась голова.       Билл остановился, чтобы переждать, пока в ушах отгудят хлопушки, — а всё-таки зря не налёг на ужин — и двинулся во двор.       Хруст лунного света под ногами. Показалось — лишь палая листва побелела от инея. Он обошёл дом и обернулся. Дорога уходила из-под фонаря в глухую тишину, где       его мама, наверное, глотнула снотворное, чтобы уснуть, а отец — ни за что, так и пролежит всю ночь в полубессмыслице, и Джорджи побоится зайти в его комнату, хотя раньше мечтал, как утащит оттуда всю дрянь, когда сплавит старшего брата в колледж       и кто-нибудь из приятелей, которые его даже не знали, напишет книжку вместо всех тех, что должен был написать он, — когда мне было семнадцать, один мой знакомый утонул в озере, несчастный случай       город продолжал жить.       Глянул на Луну — пожалуйста, передай Джорджи привет, если найдёшь способ.       Я сделаю всё, что скажешь. Только подожди меня тут.       Он прошёл мимо могилы Скиппи, облюбованной лишайником. Свет — острый, как наконечник копья, — пробивался сквозь оставшуюся на деревьях листву.       Так далеко он ещё не заходил. Роб всегда рыскал здешними дорожками в одиночку — на годовщину её смерти в конце сентября со свечой в руках. Разве не хотел бы, чтобы рядом был кто-то ещё       кроме чёрных птиц с голодными взглядами, что проводили его самого       ты наш, Билли, ты наш       еле ноги переставляешь, жучок       а если возьму и заклюю       тогда что?       Нашёл его у надгробья. Обнажённая спина бесцветная в лунном свете — он укрыл голову руками, словно защищаясь от её острых копий. А у самого шаги потеряли звук. Прежде чем Роб поднял голову, успел разглядеть, как по его спине оплыл ожог, словно лава.       Роб вытер нос ладонью. Если бы не соль в слезах, замёрзли бы у него на лице, будто иней.       Сам сел рядом. Земля стылая, и от неё вверх мурашки по коже — тебе ещё в такой вечность лежать. Или пока не оплавится мясо с костей и время не обратит кости в песок — из которого вырастут семена и деревья, и плоды — и когда-нибудь плоды накормят новые кости.       Если бы он хоть что-то с той стороны запомнил, кроме темноты, возвращаться было бы не так боязно.       Роб отвернулся было. Только сам касанием остановил его, и он встретил взгляд, будто врага, — на, мол, если хочешь, гляди на меня       осуди меня       кожа всё равно что оплавленный воск — с правой щеки и вниз по шее. Но корить бы не стал. Да и какой он Робу враг?       — Я начал с бабочек, — произнёс Роб. — Они всё время забивались в светильник у нас на заднем дворе. Я находил их поутру и отпускал.       Если бы Луна могла звучать, она бы говорила его голосом.       — У меня от них не было следов. То есть, по крайней мере, они не проявлялись сразу.       Раз за разом, как лунные кратеры.       — Мама надеялась, что я унаследую её мастерство. А это… — он глянул на свою руку. — Это же идёт против естественного порядка вещей, так?       Чувствовал в своих тлеющих костях.       — Когда я вернул Скиппи, я решил, что спрячу его. Но она же всё равно нашла. Потом увидела этот шрам и… — он усмехнулся. — В общем, она из тех, кто не против рукоприкладства.       Так поэтому ты до сих пор отряхнуться не можешь.       — Она сказала, что так будет продолжаться, пока я живу, — прогнусавил Роб. — Причём со всеми, кто мне дорог. Что этот талант — это грязь. И видимо, я — тоже грязь. И как она постоянно напоминала мне, что мечтала о дочери, — он повернулся к надгробию. — Тогда почему ты не убила меня, когда я родился? А?       Сам глянул на могилу Флоренс Грей.       Словно оба ждали её ответа.       Наверное, по той же причине, что и его собственная мать всю жизнь цедила сквозь зубы — ты ни на что не годен, — а теперь выглядела так, словно весь её мир мёртв.       — Извини, Билл, — прошептал он. — Когда я узнал, что ты…       — Я понимаю.       — Я не хотел. Но… Я знал, что у меня мало времени. Я и так опоздал.       Вновь остановил его касанием к плечу.       — П-почему ты не сказал мне? — прошептал он. — Я имею в виду, когда мы говорили у карьера.       Роб чуть улыбнулся — словно солнце из того дня добралось даже сюда. Даже сквозь белёсый налёт Луны увидел бы, как у него покраснели щёки.       — Чтобы ты подумал, что я извращенец какой-то?       — Да почему извращенец сразу?       — Ну я же… — он запнулся. — Я понял это только в прошлом году. Я же не больной какой-нибудь, чтобы… Я хотел рассказать, когда тебе будет восемнадцать. Даже если ты меня пошлёшь.       Вздохнул — а разве послал бы?       Словно сам не видел потом сны о поле со светлячками. Словно у самого догадки не гудели роем в голове.       Роб прикусил губу — наверное, чтобы пришпилить норовящий дрогнуть от холода голос.       — Она тогда заставила меня разобраться со Скиппи. И…       Боже — выдохнул.       — У меня есть таблетки. Но я не хочу, чтобы из-за меня тебе пришлось проклинать свою душу.       — Ты в это в-веришь?       — Я не знаю.       Билл поднял взгляд на Луну — второй раз не в счёт, верно? Да и неужели тьма осудит его по правилам церковника.       — Может, п-пойдём…       — Я не думаю, что смогу это сделать.       — Пойдём в дом.       Роб поднял взгляд — словно потерянный ребёнок, которого обокрали те, кто обещал дать ему кров.       И улыбнулся, словно после этого его впервые в жизни погладили по голове.       — Давай ещё немного побудем здесь, — попросил он. — Пару минут. Тут не так уж холодно, — огляделся с брошенной улыбкой. — И красиво очень. Будто в лунном саду.       Только кому теперь верить — его словам или пару от дыхания и блестящему носу?       — Ты замёрз. П-пойдём.       — Если ты сам… Дай мне ещё пару минут.       — Нет. Обещаю. Нет.       Обнял его — словно надеясь, что сможет забрать его ледяную дрожь себе, — и помог подняться.       Будто парочка пьяниц, шли под руку, пока сам не отступился, и Роб подхватил его — прижав к растерявшему тепло боку.       Вдвоём ступили на дорогу, что начинала свой путь у его дома. На выбор — либо на бойню, либо обратно в город. У закрытого на ночь автосервиса горел единственный огонёк среди моря заиндевевших деревьев.       Роб, словно решив для себя задачку, глянул в сторону города — всю жизнь глядел на него так, будто заметил вдалеке доисторическое создание, которое прихлопнет тебя, если посмеешь шагнуть ему наперекор.       — Да пошло оно всё, — бросил Роб.       И первым направился в дом — приглашая его за собой. В пыльное тепло, где, сколько бы Роб ни убирал, стены пропитались запахом шалфея и в тайниках находились засушенные веточки тёрна и кости животных.       Они шмыгнули в спальню, словно спеша пробежать по чужой       ты и есть проклятие       территории. И сам повернулся спиной к окну, чтобы рассмотреть Роба, будто делал это впервые. Как и должен был. Взгляд — по его лицу — всё равно что мечта, которую слишком долго откладывал.       Ладони — по линии ожогов, точно по кромке лавы — точно в самом деле мог дать ему утешение.       — Больно было?       Он дёрнулся — непривыкший к чужой коже.       — Немного.       Лжец — улыбнулся Билл. Как улыбаются те, кто знаю, был там, потом ты даже не вспомнишь.       Парочка лжецов.       Встал на носки — зато так не смогут приврать друг другу — и поцеловал его. Мимо холодных губ скользнул язык, увившийся из пламени — обжёгся уже, уже не страшно.       Только руки на его спине пугливые, словно первый октябрьский лёд на лужах.       — Можно? — шепнул Роб.       — М-г.       — Где?       — Да не стесняйся ты, — усмехнулся он.       И так уже опоздали.       Словно раскрываешь подарочную обёртку дрожащими руками. Роб снял его футболку — всё ещё пахла сырой прачечной с чёрной плесенью по углам и на ободках стиральных автоматов. Сам поддел кроссовки. Напитаться бы Робовым запахом, раз свой не оживляет тепло.       Поморщился, когда простыни обняли холодом спину.       Ничего — нагреют.       Как предвкушение, что распалилось с первым сброшенным слоем — Роб целовал его в шею, будто спешил распробовать-узнать-надкусить.       Если бы хватило времени показать ему себя всего.       — У меня н-никогда… — пробормотал он. — Ни с кем ещё не было. А у тебя?       Роб помотал головой.       — Я немного волнуюсь, — признался Билл.       — Как перед полётом?       Рассмеялся — кажется, впервые искренне за столько дней или недель, или месяцев. По телу прошёлся щекоткой электрический разряд       немного только?       словно в онемевшую руку, на которой спал, вливается кровь. От низа живота, где Роб вдавился костяшками, расстёгивая ему брюки, словно студент, ничего не учивший к экзамену.       Им бы вместе напиваться на вечеринках и целоваться взахлёб, пока никто не видит.       Главное, что Роб теперь видел его — единственный всего целиком с тех пор, как он был ребёнком и это не имело значения.       Билл приложил руку к сердцу. Не думал — живое — билось, как заточённый по ошибке жучок. Наверное, со светящимся, как у кометы, хвостом.       Словно стоишь на краю обрыва — мечтал же когда-нибудь полетать, обернувшись птицей.       — Я не знаю, подойдёт или нет.       Роб взял с полок у кровати банку лосьона.       Ну если для Роба подходит — и не делай вид, что никогда не представлял себе его одного тут по вечерам. Из любопытства хоть бы.       — Подожди. Д-давай я.       Между телами поселились тени. Он дотянулся до змейки на его джинсах наугад — а не шутил бы шуточки про волнующихся студентов, у самого пальцы дрожали, пока снимал с него брюки.       Отсюда не разглядишь, как далеко забрался ожог, даже если Роб больше от взглядов не прятался.       Он и не должен был прятаться. У них ведь должно было быть больше времени — обнял его, словно спешил на экзамене, где осталось пять минут на задачку.       Оба листали учебники на коленях, пока учитель раскладывал задания по партам.       А если он ничего не почувствует?       — Хочешь сам или мне? — Роб повертел в руке лосьон.       — Давай ты. Мне тоже неловко.       Усмехнулся, зажмурившись, и согнул ноги — я же не выгляжу смешно? не выгляжу глупо?       А если и выгляжу, это ведь не страшно?       Роб толкнулся внутрь одним пальцем — осторожно, словно он в самом деле бумажная птичка, что вот-вот сгорит и рассыплется золой в его ладони.       Нагонял ему тепла от своей руки — уже отогрелся с ним.       Нашёл на кровати его запястье, обплетя. Нечего больше бояться. Он и так упал и перемолол себе водой все внутренности — нечего беречь.       — Д-думаю, хватит, — пробормотал он.       Вряд ли ему может быть больно.       Роб отбросил крем, чтобы не мешался в кровати. Сам потянул его на себя, и ткнулись друг в друга носами.       — Извини, — хохотнул Роб.       Пристроился меж его ног — с непривычки на вдох не хватило воздуха.       Или вдохи у него крал хитроватый прищур Роба вместе с выбившейся из-за уха прядью волос. Руки на его талии — ладонями держался за него, словно за край обрыва.       В глазах у Роба впору своё отражение разглядывать — такое, как лишь он единственный его видел. Только бы и Роб успел узнать себя в его глазах.       Билл кивнул и дотянулся до его губ, словно давая разрешение вместе с поцелуем.       После пальцев сделалось привычнее. А зря переживал, что ничего не почувствует — прикрыл рот ладонью, усмехнувшись.       — Ч…       — Ничего, — перебил. — Всё в порядке.       И убрал Робу волосы за ухо, чтобы не щекотал его — целовал горячими губами, поглаживая кончиком носа щёку.       У самого под пальцами дыбились мышцы — чудилось, будто Роб дрожит до сих пор. Не останавливайся, знаю же, как тебе хочется.       Если бы ты знал, как мне.       Забирал все поцелуи, что мог достать, — как будто напивался из них огнём, — а не насытит ни один. Вместе, как две бумажные птички, сгорят.       Сердце зашлось, гоня замёрзшую кровь. И пламя внутри, словно Роб наполнял его сквозь кожу       внизу, где тела соединились       запульсировало — как когда сам ласкал себя, закрывшись в комнате.       Неужели поэтому никогда ни о ком не думал? Боялся, что       упадёт       с ним и падать не страшно.       — Я-те-а… — выдохнул Роб ему на ухо.       — М?       — Я-т-люб…       Ответил бы ему — почему, блин, мы такие пугливые? — только онемел рот. Только и смог, что целовать его на наречии дикарей. На языке колдовства, которого больше не страшился       приму, если позволишь       разделю, если дашь       всё, что дашь мне — в нутре разгорелось горячее и скольже, питало жаром, точно раскалённая печка. Лишь бы не исчез — Роб или сам, — если разорвать с ним связь.       Роб спрятал у него на шее свой голос. От Луны, может?       Не нужно. Зря. Пускай слушают — тени, луны, птицы — хотя бы раз в жизни ни от кого не прятаться и ничего не стыдиться.       Ну почему так мало времени — если бы у них вдвоём было ещё немного — почему он тогда не вернулся почемупочемупочему       зачем он поехал с ними на озеро       зачем он       не прыгнешь, ссыкло?       поверил, что растерял умение плакать, пока слёзы не обожгли щёки.       Роб коснулся его лица рукой.       — Ты чего?       — Всё хорошо. Всё отлично.       Потянул носом. И Роб погладил краешек его вымученной улыбки, стирая с кожи щипнувшую соль. Всё отлично — только я не хочу возвращаться туда.       Отпустить — край обрыва, в который намертво вцепился — его руку.       — Ты п-пообещаешь, что не будешь сильно скучать по мне?       В ответ даже ямочек у губ не получил.       — Т-тебе же всё равно придётся как-то дальше…       — А если нет?       — Роб.       — Я бы пошёл с тобой, — перебив хмурый тон, пробормотал он. — Но я боюсь, что со мной будет, когда… Ты видел там что-нибудь?       — Помню, что было темно.       Роб приподнялся, словно надеясь разглядеть, не сочится ли тьма сквозь кожу.       Сквозь кожу Роба не проступала пятнами, сколько бы ни выдумывали — шептались у него за спиной или проклинали в лицо       он родился со светом — Билл коснулся ладонью его груди       в темноте горел ярче всего.       — Но я был собой, — прошептал он. — Было темно и спокойно.       Роб улыбнулся.       — Ты пытаешься утешить меня, так же?       Покачал в ответ головой.       — Тогда звучит неплохо, — прикинул Роб. — Не так страшно, как я себе представлял.       — Разве что п-поначалу.       Если ты в самом деле готов, я тебя проведу. Не так страшно       упасть       если не идти туда в одиночку. А у самого не хватило сил, чтобы отговорить его.       Поцеловал Роба, зажмурившись, и в темноте разлетались жучки со светящимися хвостами. Билл поспешил загадать им своё желание.       Просил одно и то же у каждого встреченного светляка.