Я рядом.

У Ксюши от фенибута и ежедневных недосыпов голова постоянно болит, а у Марии - душа за Ксюшу. Превосходная парочка, 11 из 10, балл бонусом за креативность. - Недосыпы - это ещё ничего, это по-божески ещё. - Усмехается, - А вот не спать второй день подряд - уже не комильфо. - Устало улыбается в трубку Нечаева и слышит недовольное сопение Марии. - Ты себя совсем довести решила? Рехнулась, - Мария только руками всплескивает. - второй день без сна? - Не кричи. - Потирает виски, - И так голова болит. - Ещё бы она не болела. Ксюш, а я просто интересуюсь, когда срываться, ехать тебя успокаивать. - Говорит строго, сдержанно, пытаясь волнения своего не выдать. - После таких твоих выходок-то. - Блять. - Сначала она держится. Первые пару секунд. Потом же Ксюша с силой кидает организайзер с канцелярией со стола, хлипкий пластик которого и без того дышал на ладан, все ломается, разлетаются ручки в разные стороны. Все, блять, ломается. И она тоже. - Можешь не ехать. Вообще. - Отвечает быстро, легко, деланно равнодушно и спокойно выплевывая прям в Машу яд, а сама тут же жмурится, себя по рукам мысленно хлещет: ну что ты за человек-то, нечаева? сука ты! Какое-то время Архипова молчит, а потом выдает ровное, простое: - Хорошо. Гудки в телефоне извещают о том, что абонент прекратил разговор. И хочется этот сраный телефон о стену разбить, потом и кулаки об эту же стену, и ещё кого-нибудь об неё же, чисто за компанию. Но скоро позвонят с Площади, нужно ответить. Значит - телефон бить нерационально, а вся остальная цепочка без вдребезги убитого мобильного - ну как-то неинтересно. Ксюша буравит взглядом стену, представляя, как было бы больно и хорошо одновременно, если бы костяшки об неё ударялись. Боль физическая бы точно затмила её саднящее сердце. И думает, что Мария бы, когда узнала, точно сорвалась бы к ней, ругалась бы сильно, несчастные кулаки перевязывая, а потом спросила бы: ну что ты, глупая? что такое? А Нечаева бы виновато ей ответила, что не может больше так, на два города, хочется как раньше, всегда вместе... Тьфу, блять, ну что за мысли идиотские? Не хватало ещё до манипуляций таких дойти и тогда звание "тварь года" ей обеспечено. Ксюша смотрит на значок контакта, вглядывается в маленький кружок аватарки: Мария стоит в обнимку с ней, целуя в щеку и строя рожки над нечаевской головешкой. Когда-то все было так. Несмотря на фенибут, нервотрепку в Министерстве, извечных идиотов, головную боль, разъедающую уже, кажется, даже кости черепушки - тогда было спокойнее. Тогда лучше было. Они жили вместе и после работы её, замученную, истрепанную, загнанную постоянными расприями на этой самой работе, встречала Маша, обнимала всегда так крепко-крепко, они вместе садились ужинать, а потом, уже в постели, смотрели какой-нибудь глупый фильм на ночь, с которого обе смеялись. И было хорошо, было спокойно знать, что хоть где-то, сука, все у неё хорошо, все безопасно, все нормально, как у людей, блять. Но её благоверная полтора месяца назад умотала в Петербург, улетела на крыльях своей грандиозной идеи с реформами полиции. Реформы, мать их... Нечаева слишком хорошо понимает Машу с её желанием улучшить, изменить хоть что-то, она ведь и сама такая же, сама так же корпит, даже сейчас, над очередной идиотской идеей по благоустройству чего-то, сама же пытается сделать что-то лучше. Только вот теперь Ксюшу, по приходе домой, никто не обнимает, ужинать без неё скучно, готовить Нечаева не любит от слова совсем, а фильмы в одиночку смотреть неинтересно. Поэтому она и засиживается допоздна на работе, ужинает губами своими - привычка, чтоб её, дурная -, сушит глаза в мониторе ноутбука, остаётся даже на работе иногда ночевать - какой резон тратить время на дорогу домой, если там её встретит тишина с действующим на нервы тиканьем часов и пустота комнат? И пустотой этой прожигает все вокруг: стены, мебель в квартире, посуду, одежду, фотографии в рамочках с мутным изображением Маши и заодно Нечаеву, компании ради. *** Мария зло хлопает дверью номера в гостинице, в которой она остановилась, пока дела в Петербурге решает. Все насточертело до ужаса: идиот-Гром, Хольт этот, павлин общипанный, город этот чертов, серый, дождливый, холодный, чужой, неродной. Даже номер уже раздражает своими белыми простынями, идеальной чистотой и шумом проезжающих машин за окном. Машины, получается, тоже бесят. Ей здесь раз в день белье меняют, уборку делают и каждое утро завтрак приносят с недосоленной яичницей-глазуньей и слабым кофе с молоком. И если город можно стерпеть, Грома - заткнуть, Хольту - обломать все планы на корню, к еде она не прихотлива, кофе вполне себе может заварить сама - благо, в магазинах есть молотый кофе, а чайник имеется в номере, то с отсутствием рядом Нечаевой - проблема. Огромная такая проблема, давящая на неё всем небом мрачного Питера. Так теперь эта проблема решила ещё и зубки свои показать, которые, вроде как, перестала оголять ещё вначале их отношений, когда поняла, что с ней, с Машей, этого делать необязательно вовсе. Архипова устало трёт переносицу, выдыхает громко и ругается про себя: нечаева эта, дура! идиотка непроходимая! взрослая, вроде, женщина, а поведение - хуже подростка. ну для чего, спрашивается, так изнурять и без того не лучшего здоровья организм, для чего грубить надо было, в конце-то концов? ладно ещё, грубить, это просто слова, но мучить себя на кой черт, спроси ты её, неугомонную? ну что ей, действительно все бросать и ехать на день-другой в столицу, чтобы мозги ксюше, как маленькой, вправлять, объяснять, что такое хорошо, что такое плохо? И сердце просто и быстро выдаёт ответ: да. срываться. ехать. лететь. хоть пешком идти. успокаивать. вправлять. дела все важности космической, дроны эти чёртовы, питер этот сраный, серый - бросать, забывать поскорее эту идею идиотскую с дронами, руки умывать и ехать спасать малышку свою. семью, блять, свою спасать. А мозг ей противно так нашептывает: она сказала ведь - не нужно, и зачем же лететь тогда? у тебя своих дел и проблем выше крыши. нужно будет - так и скажет, не маленькая девочка уже. Архипова не понимает, кому верить сейчас. Уж больно ранят слова Нечаевой. Вроде и сказала-то пять слов всего, а как в груди защемило - похлеще невралгии. Хотя, нет, все же она понимает, кому здесь верить. Себе. Любви их общей, что выше, сильнее, крепче чем эмоции от парочки слов. Она знает вещь одну, чёткую, непоколебимую, незыблимую - любит она, и её любят. А значит - такой холод рассуждений и обида - к чёрту на куличики пусть отправляются. Сердцу она, в общем, верит. Знает, что понятие своих и чужих проблем в их отношениях давно растворилось и потерялось в горячих объятиях, в ласковых словах, в поддержке, в близости двух душ. В любви. Знает, что Нечаева ей давно так не грубила - шутила, может, острила в своем обыкновении, но чтобы так наотмашь словами хлестнуть - давно нет. А значит - дело хуево, по всей видимости, крайне хуево. Верит теперь однозначно и точно - сердцу. И Мария пустыми глазами на телефон смотрит. Долго не думает, руки сами печатать начинают: "Что говоришь - думай в следующий раз, ладно? Будет нужно - напиши, я прилечу." Нечаева читает не сразу и совсем не быстро над её контактом высвечивается заветное слово "печатает..." "Ладно. Прости." - Мария даже через экран мобильного видит, как кривит губы Ксения, до чего не любит извиняться, но с ней - всегда делает исключение, потому что с ней - мягче, нежнее, заботливее, осторожнее надо быть. "А ты сорвешься?" - добавляет тут же, и Архипова уже не видит, как Ксюша кусает кулак, как губы её дрожат от накатывающей истерики, как с надеждой смотрят в телефон глаза карие, в которых слезы плавают. "К тебе - сорвусь." - даже без раздумий. Тут и думать нечего. Ксюша не выдерживает по итогу первой, через 15 минут после звонка Площади и очередной порции идиотизма, звонит, грызет нервно губы и мундштук джула в перерыве от губов, пока не слышит взволнованный голос Архиповой. Она сдавленно плачет ей прям в трубку, почти скулит, не стесняется рыданий взахлёб, говорит, что она дура, идиотка, тварь последняя, просит за свои слова прощения, обещает следить за режимом и спать, скомканно и сбивчиво жалуется на каких-то идиотов, на глючащий комп, на пустую квартиру, на хреновый кофе, на то, что одна просыпаться устала, не может уже одна, больно ей, на то, что все, сука, достало, все болит, душа раскалывается на кусочки и сердце, блять, без неё болит адски и порывается отказать к чёртовой матери. Под конец она уже плачет в трубку вовсе без слов. Просто заходится в слезах и размазывает их вместе с соплями по лицу, хорошо хоть не видеозвонок и Архипова этой картины не видит - будто она никогда не видела её истерик, конечно. Она всю ледяную броню с себя скидывает, не хочет пуляться льдинками, стыдно ей за слова свои, она перед ней сейчас совсем оголяется, уязвимая и загнанная. Потому что устала. Архипова долго не выдерживает, действует по самому первому порыву сразу после части монолога, где Ксюша орёт сквозь слезы о том, что сердце у неё болит, не выдерживает и душа разрывается: быстро хватает сумку со стола, роняя случайно стопку папок, наскоро натягивает пальто, путаясь в руковах, пишет попутно ассистенту, чтобы билет ей на самый ближайший самолёт до Москвы купили и такси от гостиницы до аэропорта вызвали, срочно. Побыстрее. И матов пару добавляет с огромным количеством восклицательных знаков. Ну чтоб наверняка побыстрее было. Заебало. Все заебало. Два дня этот Петербург без неё - простоит как-нибудь; два дня без неё участок полиции, дроны эти ебучие, которые уже утопией кажутся, Гром придурошный, Прокопенко, Хольт - выдержат. А вот Ксюша - за Ксюшу, она боится, что нет - не вывезет. - Я скоро буду, Ксюнь. Ты потерпи чуть-чуть, маленькая моя, ладно? Я прилечу сегодня, - Она пытается успокоить, дать ей знать, что она любима и важна, что ради неё - да хоть с Магадана рвануть обратно в Москву на один день, только чтобы успокоить, рядом побыть. - Скоро совсем прилечу, родная, ты только потерпи. Голос у неё дрожит от холода и от того, как ей, Ксюше, оказывается тяжело там, как адово кроет ее одну. Глаза слезятся от ветра. Такси, собака, только через четыре минуты должно приехать. Зато билет ей - настолько стремительно быстро - уже скинули на почту, рейс через два часа, такси заказали - хорошо она ассистента отдрессировала, надо будет потом премию выписать за спасения морального состояния руководства и её девушки, но это неофициально, официально - за быстрое и отличное выполнение своих обязанностей.  - Ксюш, слышишь меня? - Нечаева старается успокоиться, перестать слезы лить и в ответ Маше только угукает, судорожно вздыхает и громко шмыгает носом - виновато так, стыдливо. - Я скоро прилечу, у меня самолёт в 23:55, в половину второго уже буду в Москве. Ты едь домой, жди меня там. Отгулы бери. У нас будет два дня, на третий с утра обратно, но ненадолго уже, честно. Поняла меня, Ксень? Отгулы. - Я возьму. - Уже находу набирает сообщение Тихомирову. - Но я тебя на вокзал приеду встречать, не хочу одна туда ехать. - Упрямая. - Домой. - Архипова ещё более упрямая, соревноваться - себе дороже, и Ксюша это слишком хорошо знает, оттого только сопит. - Едешь домой. Ложишься спать и ждёшь. - А ты не обижаешься, что я так... сказала? Я не со зла, Машунь, правда. - Она решает проигнорировать приказ Генерал-лейтенанта спокойно ожидать её дома и только жалостливо интересуется о реакции на свою выходку. - Прости меня. - Ксюш, на тебя сложно слишком долго обижаться. - Шутит Архипова, уже сидя в машине. - Все нормально, малышка. Я уже в такси, еду в аэропорт. Совсем скоро буду дома. С тобой буду, родная. - И слышит, как Нечаева там все ещё всхлипывает. - Все хорошо. Я люблю тебя, Ксюш, знаешь? Люблю. Я рядом. И Ксюша ей верит, глотая слезы: И я тебя. - Все, успокаивайся давай, Ксень. - Маша нежно мурлычит слова и поглядывает на часы - отлично, успевает. - Все хорошо. Поговорим ещё, хочешь? - В ответ снова угукают и печально шмыгают. - Давай при мне домой собирайся...