И правда, красивые глазки, Эндрю...

      Маленький Эндрю уже несколько месяцев жил в доме Спирров. Он успел познакомиться с ласковым нравом Кэсс, безразличным и флегматичным Ричардом и их сыном Дрейком…       Дрейк уже показал, как он «любит» своего брата. И вот после одной из таких демонстраций любви он не ушел как обычно, а захватил лицо Эндрю как в цепкий капкан своими руками, глядя в глаза измученного и оскверненного ребенка — просто втоптал в грязь своими жестокими и ужасными словами.       — И правда красивые глазки… Будто плоды боярышника на ветру… Только вот, даже птицы их не едят…       При этих словах был слышен едва заметный вздох Эндрю, хоть он и не хотел подавать виду, что его как-то задевают слова этого подонка.       А тем временем Дрейк всё продолжал:       — Они ни сладкие, ни горькие… Хоть и не ядовитые, но и пользы от них нет… Бесполезные пустые фрукты... Никто их не собирает… Они высыхают… Не приносят новой жизни… Вянут и умирают… Бедняжка! – Дрейк рассмеялся и освободил Эндрю от своих рук.       Хотя… Эти руки отпечатались на Эндрю изнутри. Их невозможно было стереть ничем с кожи мальчика.       Но эти слова… они засели в Эндрю, как бы он не старался не слушать, что произносит этот грязный ублюдочный рот.       Он хотел показать, что Эндрю сломанная, бесполезная, ни на что не годная игрушка, в которую играют чужие люди, бесконечно ломая Эндрю заново.        Эти глазки… Тело… Молодое и такое желанное для страшных чудовищ. Не тех мифических существ, что боятся обычные дети, прося своих родителей оставить ночник включенным на ночь. Чудовища Эндрю реальны – это обычные люди. Люди, которые приходят по ночам и терзают тела беззащитных и невинных детей. Ломая их как старые никому не нужные игрушки.       Эндрю сам чувствовал себя этой поломанной куклой. Он не был живым уже давно. Внутри он был мертв и пуст…       Чтобы почувствовать хоть что-то в своей никчемной жизни, чтобы это чувство марионетки в чужих руках исчезло хоть на крошечный миг, Эндрю осторожно привстал с кровати и медленно: с каждым шагом, превозмогая нестерпимую боль, побрел в ванную комнату, которая тоже находилась на втором этаже. Там заученными уже до автоматизма движениями, он достал бритвенное лезвие Ричарда из упаковки и начал наносить всё новые кровавые узоры на свои руки.       Эта боль затупляла ту, которую причинил его новый «брат». Эта боль давала ощущение контроля, который Эндрю возвращал таким извращённым способом. Ведь ЭТУ боль причинил себе сам Эндрю. Он научился держать себя под контролем, когда терзал свою кожу острыми лезвиями, чтобы не зайти слишком далеко…       Эти слова поселились в душе Эндрю, как сорняк, который не можешь ничем вывести, как не пытайся. Сорняк, семена которого забросил внутрь Эндрю Дрейк своими ядовитыми словами. Дрейк ими отравил Эндрю. Он заселил Эндрю осознанием того, что он никому не нужен, бесполезен и всё его существование бессмысленно. Но и в этот раз Эндрю не зашел за край…       Он с остервенением наносил всё новые и новые кровавые следы, превращая кожу в страшное, безобразное месиво.       Как он это скроет от Кэсс завтра? Кэсс… Её имя всплыло в его одурманенном сознании и заставило прекратить пытку над собой. Он как можно бережнее обработал и забинтовал новые порезы и ушел в свою комнату.       Он больше не сомкнул глаз за всю ночь: в его голове жужжали мысли как рой назойливых пчёл. Они жалили Эндрю. Каждая из них вонзала свое острое жало в его мозг и оставляло его там, умирая от последнего смертельного укуса. А эти жала оставались в Эндрю: они гнили в нем и своими мертвыми трупами, разлагались внутри него, разрушая самого Эндрю изнутри. Делая его все больше пустым и мертвым внутри, а снаружи становясь все более отстраненным и холодным к окружающим.       И когда Эндрю смог выбраться из дома Спирров, попадая при этом в колонию — Эндрю почувствовал себя немного свободнее и живее. Но эти мысли не покинули его и они перешли в его и так красочные ночные кошмары. Где слова Дрейка эхом отлетали от стен и вонзались в Эндрю снова и снова. Как лезвия… как пчелы…как сам Дрейк, который причинял беспощадную боль, как и другие люди из приемных семей, разрывая Эндрю изнутри.       Эндрю резко встал от очередного такого кошмара и пытался понять, где он находится.       Он проморгался, избавляясь от пелены сна, но это место не было камерой в колонии, куда его заключили отбывать срок – это снова была его комната в доме Спирров. Его тело сковал дикий ужас…       В каком-то истеричном порыве он хотел позвать на помощь (хотя кого ему звать? Кэсс? ): его голос был хриплый от сна и от застрявших в глотке криков: они умерли внутри него, так и не достигнув свободы – до него дошло осознание, что он кричал во сне…       — Я так и не смог выбраться из своего кошмара…ПОМОГИ МНЕ!!! – и помещение пронзил неестественный душераздирающий отчаянный крик-мольба о помощи. Но его никто не услышал…