sunburst

      Ха, они действительно здорово его отделали.       Утренняя Звезда размышляет над своим поражением, потому что это единственное, что ему остаётся. Конечно, был риск, что его план может провалиться — трудно должным образом устроить хаос в таком идеальном, отшлифованном прототипе рая, — но всё же он не мог найти очевидного отступления от замысла, который шёл так гладко.       «Подземелья определенно знавали лучшие времена», — к такому унылому выводу он приходит, когда появляется достаточно сил, чтобы подняться. Те же старые серые стены, та же старая, едва пригодная для использования мебель. Сидеть на койке не намного лучше, чем на каменном полу. Точно такое же отношение к нему было десять лет назад, когда он предстал перед судом. Воспоминание причиняет такую боль, что кажется, будто срывается старый рубец, и, если бы не маска, всё ещё аккуратно надетая на его лицо, Утренняя Звезда не удержался бы от желания сдирать с себя кожу, пока не останутся одни клочья.       Ох, как же он терпеть не может, когда что-то идёт не по плану. Это должен был быть идеальный ход! Он получил преимущество благодаря любви Избранной и преданности Страдальца, воззвал к восстанию Вернувшейся и уважению её Ревнителя. Все Порабощённые были с ним! Он помнит их нетерпеливый шёпот изумления и отчаянное желание увидеть, как Изящные падут самым роковым, самым комичным образом. Предполагалось, что он уничтожит творение своего брата, и всё же…       Однако Хелель так и не смог выяснить, кто был тем предателем, погубившим восстание всей их группы, и этот факт служит достаточным доказательством того, что даже спустя столько лет он до сих пор не может соответствовать легенде о Солнце.       Он вернулся точно в то же самое место, где началась его месть. В одиночную камеру, едва способную вместить взрослого человека, сдавшись на милость Навуходоносора.       Милость, милость. Хотя Хелель её точно не заслуживает. В глазах знати он никогда не заслуживал, но не брал это в голову. В то время он сделал то, что должен был, и не жалеет об этом. Напротив, сделал бы всё заново, только лучше: не осталось бы ни свидетелей, ни следов на его руках, — только результаты, имевшие значение. Возможно, в таком мире он мог бы остаться, и брат выбрал бы его, а не бремя королевской власти.       Не повезло: что сделано, то сделано. Он не столько огорчён, сколько поражён тем, насколько по-настоящему любимым может быть такой ужасный человек.       В подземелья ведёт только один вход, а количество допускаемых туда слуг настолько невелико, что их можно сосчитать по пальцам одной руки. Хелель не ждёт никаких визитов, но острый слух, как и прежде, предупреждает, что он больше не один. И он знает, что эти лёгкие, тщательно выверенные шаги могли принадлежать только тому, кому не требовалось разрешение, чтобы войти в глубочайшую яму Вавилона, поскольку всё, что находится внутри башни, принадлежит только ему.       Не обращая внимания на горький вкус своего поражения, Утренняя Звезда заставляет себя встретить брата с той же наглостью, что и во время своего первого изгнания.       — Значит, всё ещё помнишь дорогу сюда, — усмехается он, позволяя Солнцу увидеть свои теперь уже обломанные клыки. — Что бы ни привело тебя, брат, не лучше ли оставить меня гнить?       В конце концов, он был искусен в том, чтобы смывать с себя грехи своего близнеца.       Его брат смотрит на него, такой же собранный и элегантный, как и многочисленные статуи, расставленные по земле, которой владеет. Хелель не хотел бы ничего сильнее, чем столкнуть его вниз и унизить. Осквернить эту гордую величавость, пока Навуходоносор, наконец, не признает, что они одно целое. Жаль, что этот раунд был проигран.       — Ты ничуть не изменился, — вздыхает его Солнце, сохраняя невозмутимый вид и держа ключи от камеры на поясе. — Я прикажу высечь тебя и вскоре убить, и будет справедливо, если твои союзники пройдут через то же самое.       Какой жестокий план по сравнению с таким спокойным выражением лица. Улыбка Утренней Звезды становится шире.       — Это было бы очень жестоко с твоей стороны, — он играет с огнём, ничуть не опасаясь обжечься, потому что знает — это всего лишь блеф. — По крайней мере, подари мне интересную смерть. Сделай её запоминающейся.       Такой, чтобы это стало чем-то большим, чем простым послесловием, потому что Хелель совсем не боится смерти.       (Потому что, если пришлось бы признаться в этом самому себе — и только себе, той маленькой частичке внутри, которая никогда не переставала волноваться, — если и было что-то, чего он боялся, так это стать забытым).       Губы его брата поджимаются, но в остальном он слишком спокойно относится к сложившейся ситуации. Как будто всегда, постоянно ожидал, что Хелель вернётся и попытается вырвать у него ковёр из-под ног. Считал, что тот способен вытащить кинжал и вонзить ему в грудь без малейших колебаний. Отсчитывал дни до воссоединения с таким критическим цинизмом, словно не он, Навуходоносор, в первую очередь был тем, кто разлучил их.       Ах, Утренняя Звезда может ликовать — он всё ещё узнаёт часть своего сердца! Хотя, если бы осмелился сказать, его растущие чувства пошли по более тернистому пути с тех пор, как они с братом прощались в последний раз. Нет, это было не совсем насилие, это…       — Эй, дорогой братец, — говорит Хелель снова, на слабых ногах шагая к разделяющей их решётке, восхищённый отважной стойкостью брата и его решимостью не отступать, не уступать ни дюйма, — почему ты не убил меня тогда? Разве я не заслужил право знать?       Брат смотрит на его дрожащие пальцы, отчаянно хватающиеся за прутья, и всё же не обращает внимания на слова. Он до сих пор, он до сих пор!..       — Думаю, ты уже знаешь, — утверждает Навуходоносор, нервно перебирая ключи на поясе.       Утренняя Звезда отвлекается на золотой блеск, сверкающий в свете свечей, и задаётся вопросом, зачем вообще брату понадобилось приносить с собой ключи.       — Ты разочарован? — пытается поддразнить, но из-за лёгкости его тона слова звучат отчаянно-тоскливо, и он едва сдерживается, чтобы не откусить себе язык.       Его Солнце, завораживающее и пылающее Солнце, не обращает на него никакого внимания, пока открывает замок. Для человека, которому предстояло войти в предполагаемую львиную клетку, он был безупречен, как всегда. Все подданные считают его олицетворением великолепия, почти Богом, за которого себя выдаёт.       Утренняя Звезда знает, что это не так.       Руки разжимаются на прутьях решётки, и он безвольно их опускает. Стискивает пальцы в кулаки, ногти с яростью впиваются в ладони, потому что мнение брата, как обычно, оказывается верным. Они оба знают, что если бы Навуходоносор хотел его смерти, то приставил бы лезвие топора к шее и покончил со всем этим, не затевая такой запутанной возни. Потому что, даже если Навуходоносор утверждает, что Хелель остался прежним, то должен признать, что тот стал старше и что его хитрость тоже не стоит недооценивать. Лицо пылает, а в глубине зарождается глупое головокружительное чувство. Позор.       Неудивительно, что именно поэтому его застаёт врасплох удар кулаком в челюсть.       Это не сбивает с ног, но, безусловно, было достаточно, чтобы дьявольская маска слетела с лица и треснула, ударившись о бетон. Ошеломлённый, он смотрит на сломанную часть, одновременно поднимая руку, чтобы коснуться места удара. Оно будет опухать, но, учитывая количество золотых колец, которые носит брат, этого следовало ожидать. Если бы ударил по рту — губы были разбиты; если бы по носу — травма могла повредить хрящ. Расчёт был на то, чтобы попасть в челюсть. Это было милосердие.       Утренняя Звезда разражается хохотом, злобно царапая больное место.       — Зачем? — Его брат становится мрачным, обхватывает пальцами запястье, чтобы заставить остановиться, и дёргает за руку с силой, которую Хелель признаёт настоящей. — Я дал тебе шанс продолжать жить, зачем тратить его впустую?       — Действительно, — его дыхание становится прерывистым, он тянет собственную руку со всей силы и успешно вынуждает Навуходоносора подойти ближе. — Как будто ты не оставил меня умирать там. Давай, брат, теперь ты можешь это признать! Ты просто не хотел довести дело до конца и самостоятельно перерезать мне горло.       Взгляд Солнца прожигает насквозь, но в остальном не выказывает и намёка на что-либо, кроме презрения. Значит, он разочарован. Конечно, Утренняя Звезда споткнулся о собственные ноги. Очевидно, месть была для него слишком желанной целью.       Целых десять лет своей жизни он потратил, представляя эмоции своего брата в тот момент, когда они, наконец, встретились бы лицом к лицу. От шока до неверия, пройдя через панику и различные оттенки ужаса, Хелель осознаёт, насколько непостоянна жизнь и как легко могут рухнуть мечты.       И всё, что он получает в итоге, — это презрение.       — Ты всегда быстро делал выводы и придерживался их. — Пальцы его близнеца обжигают кожу, словно раскалённое железо. Жжёт, но Хелель не может насытиться вниманием и не может упустить ни малейшей возможности превратить всё это отполированное совершенство в отвратительный порок. Раскрыть его истинную сущность. — Возможно, если бы ты вынул голову из земли, то смог отличить правду от домыслов.       Утренняя Звезда стискивает зубы при виде его высокомерия.       Как он смеет. После того, как Хелель болел, стоило впервые попасть в трущобы, и как голодал на улицах. После ужасного, мерзкого ощущения чьих-то чужих рук, которые забирались под его одежду в поисках подаяния и безудержных удовольствий за его счёт. Пришлось научиться драться, по-настоящему драться, только для того, чтобы дотянуть до конца дня. Пришлось приманивать муравьёв мёдом и выполнять все обещания для того, чтобы собрать себе армию. Нет, Навуходоносор не может говорить о том, что его это беспокоило, будучи одетым в позолоченные одежды и остальное великолепие. Хелель ему не позволит.       Он подскакивает, со всей силы ударяя кулаком по скуле. Брат задыхается, отшатывается назад, откинув голову по направлению удара, но хватка, которой держит его, не ослабевает. Наоборот, эти цепкие пальцы ещё яростнее сжимают запястье, полностью отвергая мысль сдаться.       «Совсем не похоже на него, — думает Утренняя Звезда, утопая в горькой обиде, — что он хоть раз не захотел меня отпустить».       Фарфоровая кожа тут же покрывается синяками, а хлынувшая кровь окрашивает её в красно-фиолетовый цвет. Хелелю не нужно опускать взгляд, чтобы понять, что на его руке тоже есть следы. Он чувствует удар на своей собственной ободранной коже. Боль пульсирует в том же беспорядочном ритме, в каком колотится сердце в груди.       — Кто это был? — Он отмахивается от обвинения, как будто его предыдущая вспышка гнева была недостаточно красноречивой, заставляет себя сосредоточиться на чём угодно, только не на холодном самодовольстве Солнца. — Ты обещал Избранной позволить ей выйти замуж? Или, может, ты вложил деньги в оборудование Ревнителя? Чёрт, ты даже мог восстановить Вернувшуюся в её дворянском титуле… Кто? Кого ты подкупил? Они все ненавидят эту твою башню.       Или так Хелель думал. Его можно было легко обмануть — настолько он был ослеплён близкими солнечными лучами и их вечным светом. Был полностью поглощён своей навязчивой идеей.       — Хелель, — в тоне брата слышится нетерпение — единственная явная трещина в его абсолютном спокойствии, и, о, как сладко звучит имя, слетевшее с его губ. Прямо как проклятие.       — Что? — противостоит Хелель, свободной рукой притягивая брата за одежду ближе — и к чёрту всю эту вычурность и украшения. — Не можешь справиться с презрением, исходящим от твоих драгоценных дворян? Не хочешь, чтобы они поняли, какой ты трус? Боишься идти вперёд, боишься нанести удар, боишься отнять бесполезную жизнь…       Его близнец использует сближение в свою пользу, ударяя Хелеля коленом в живот и вызывая болезненную волну тошноты, которая заставляет подавиться и согнуться в жалкой попытке не залить пол желчью.       Навуходоносор выбирает именно этот момент, чтобы отдёрнуть собственные руки, из-за чего тот теряет равновесие и со стоном падает на пол — жалкое зрелище по всем параметрам.       — Не заставляй себя, ты слаб, — в глубине души Хелель знает: это правда, и она пробирает его до костей. Он поклялся никогда больше не быть беспомощным — до сих пор. — Очевидно, я не с той стороны подошёл к этому вопросу.       Хелель смотрит вверх, расширенные зрачки внимательно следят за каждым движением брата. За природной грацией, с которой тот двигается, и за мягкими чертами лица, столь похожими на его собственные.       Это завораживает.       — Ты останешься здесь, — говорит Навуходоносор твёрдым голосом, предназначенным только для политических дел, — пока я не сочту тебя вправе выйти наружу.       Ирония горька на вкус. Это именно то, что Хелель планировал сделать с Навуходоносором, если бы выиграл этот бой. Разница лишь в том, что никогда бы не позволил ему уйти. Хотя он не может не задаваться вопросом об условиях своего брата и о том, наступит ли когда-нибудь обещанная свобода.       Какая-то его часть — та, что всё ещё цепляется за их общие воспоминания, — наслаждается приговором.       — Тогда ты составишь мне компанию, дорогой брат? — предлагает Хелель, и его карие глаза встречаются с глазами близнеца. Они всё ещё сияют в том же цвете, что и его собственные, и мягко мерцают. — Я предположительно мёртв, ты же знаешь.       Навуходоносор наблюдает за ним. Он действительно рассматривает его. Изучает, как будто Хелель был не более чем одним из многочисленных предметов, обязательных для ношения короны. Напоминает: уступи или сдайся. В этом Богом забытом мире нет никого, кто мог бы понять побуждения его брата лучше, чем сам Навуходоносор: он тщательно изучает, ставит галочки, пытается решить — стоит произносить те слова, которые Хелель хочет услышать, или те, которые заслуживает.       После паузы он протягивает руку. Нерешительно, почти неуверенно, прежде чем, наконец, коснуться светлых прядей волос Хелеля и провести по ним с такой нежностью…       Ах, больше всего Хелелю хотелось вырвать его пальцы щипцами. Хотелось, чтобы они прижимались к его щеке с тем же обожанием, с каким когда-то прикасались к нему.       — В каком-то смысле ты прав, — произносит его брат, приподнимая подбородок кончиками пальцев, словно осматривая повреждения, нанесённые собственными руками. — Утренняя Звезда больше не взойдёт.       Да, Хелель хочет провести поцелуями по прекрасному изгибу его шеи. Хочет разорвать ему горло зубами и почувствовать вкус крови.       Тело предательски тянется к прикосновению, так отчаянно желая его, и Навуходоносор замирает. На мгновение Хелель пугается, что это конец, что брат уловил его слабое место и решит мучить одиночеством, преследующим до сих пор.       И всё же тот не отстраняется. Вместо этого берёт лицо Хелеля в ладони, большим пальцем поглаживая его подбородок, как-то с любовью. Как-то с ненавистью. Как бы то ни было, это заставляет сердце трепетать.       — Я… — бормочет Навуходоносор, окидывая его черты проницательным взглядом. И должно быть, замечает что-то полезное, нацарапанное на лице Хелеля, потому что внезапно успокаивается, медленно выдыхая через приоткрытые губы. — Я скучал по тебе.       Это как нож в спину. Лживый ублюдок, владеющий искусством вранья лучше любого оружия и принимающий его за дурака. Впрочем, это хорошая попытка. Возможно, единственный промах в том, что в эту игру могут играть двое.       Хелель придвигается — не стесняется подползти, чтобы получить желаемое, не обращая внимания на онемение, пронизывающее его ноги. Он улыбается от непередаваемого ощущения, когда Навуходоносор опускает свои руки, пока ладони Хелеля скользят вверх по низу его тела, с жадностью проведя от изгиба коленей до мягких бёдер. «Отвратительно, не так ли?», — как и должно быть. Он не может дождаться, когда увидит, что Навуходоносор сдастся и сбросит своё притворство.       И чтобы удостовериться в этом, он наклоняется ближе — и ещё ближе, очерчивая губами контуры члена брата, аккуратно спрятанного под одеждой.       — Я скучал по тебе, — шепчет Хелель, размышляя, достаточно ли дыхание тёплое, чтобы Навуходоносор мог ощутить его даже сквозь слои одежды. — Хочешь узнать, насколько сильно?       «Сдавайся, — молится он в маниакальном исступлении. — Сдавайся, сдавайся, сдавайся — покажи, что ты действительно чувствуешь».       Пальцы его брата сжимаются, запутываясь в беспорядке кос Хелеля, и такая крепкая хватка заставляет сердце обливаться кровью, несмотря на то, что с самого начала он знал, чем закончится эта история.       — Ты не обязан делать это, — глаза Навуходоносора широко открыты, в них тревога, выдающая истерию, текущую по его венам, и превращающая в бессмысленное усилие спокойный тон его голоса.       — Но я хочу, — Хелель разыгрывает свои карты, с любопытством запрокидывая голову, чтобы как следует рассмотреть растущее беспокойство на лице брата, и одновременно наслаждаясь тем, как его руки перебирают волосы.       Его Солнце, всегда такой гордый и сияющий. Забавно видеть, как колеблется и оглядывается назад, как будто кто-то осмелится пойти против приказов, которые он выдал до своего визита. Разве он не был непревзойдённым королём? Разве не избавился от своих недоброжелателей? Ему не о чем беспокоиться! Если только он, наконец, не понял, насколько хрупкими были основы его воображаемой Утопии.       Ох, что творит с Хелелем одна только мысль о том, что его дорогой брат никогда больше не будет чувствовать себя спокойно. Даже все эти лестницы не смогли избавить от мучительных сомнений после того, как его чуть не сожрали те же муравьи, на которых привык смотреть свысока, и всё это из-за него. Всё из-за Хелеля.       Выдохнув, он проводит руками по напряжённым бёдрам брата, словно уговаривая нырнуть — добровольно прыгнуть в лужу с паразитами:       — Ну же, я буду хорошим. Хорошим для тебя. — Из его голоса льётся сладость полупустого обещания, пальцы с озорством проходятся по груди брата, обхватывают плоть поверх штанов, и Хелель усмехается, когда чувствует, как тот дёргается. — Трахни моё горло.       Хелель ожидает, что Навуходоносор ударит его, повернётся спиной и уйдёт по той же золотой лестнице, которая когда-то разделила их. Это было бы самым логичным решением для его высокомерного брата. Остаться в стороне, сделать вид, что не слышит ни его, ни его мольбы, и снова устремиться в небеса. Играть в Бога, как и привык.       Вместо этого он проводит большим пальцем по нижней губе Хелеля, обдумывая предложение.       — Тебя бы это обрадовало? — Спрашивает Навуходоносор, приоткрывая его рот, чтобы ощутить тепло, и это вызывает волну желания, которая пожирает изнутри яростным пожаром.       Хелель едва не усмехается от недоверия. Навуходоносор говорит так, словно делает одолжение, и, возможно, так оно и есть: он разоблачает себя таким очевидным планом, потому что единственная возможность удержать брата — это сыграть роль любовника, если нет другого выхода.       Ох, Хелель заставит его пожалеть об этом.       Проглотив колючий укол неприятия, он считает слова излишними по сравнению с влажным скольжением языка, с жадностью обводящего вторгшуюся в рот фалангу и слизывающего солёную влагу с мягкой подушечки пальца его близнеца. Это обещание, тщательная демонстрация того, как подобное будет ощущаться на его члене. И это приносит свои плоды, потому что губы дорогого брата размыкаются с тихим вздохом, заставляя Хелеля затрепетать от предвкушения. Он хочет его, хочет уже очень, очень давно, и он заглотит эту наживку, если это будет означать, что наконец-то сможет получить желаемое. В конце концов, уступить — не означает потерять. Кто знает? Возможно, если он преуспеет в исполнении своей роли, Навуходоносор поймёт, что можно получить большее, держа его рядом.       Когда палец выскальзывает изо рта, Хелель упускает это из виду, прекращая блуждание собственных рук, чтобы поскорее разобраться с одеждой брата, хотя бы для того, чтобы найти кое-что ещё, чем можно заткнуть собственный рот. Навуходоносор едва возбуждён, но это не вызывает волнения. Хелель может заставить его стать твёрдым. Он будет хорош. Да, он будет так чертовски хорош, что его брату больше не придётся смотреть ни на кого другого. Больше никогда.       Он двигает рукой раз, другой, ухмыляясь, когда член подрагивает от ласк, начиная истекать смазкой по стволу и пачкать его шаловливые пальцы. «Брат так хорошо заводится», — удивляется Хелель, в животе сжимается от неоспоримого доказательства взаимного возбуждения и сокрушённого изгиба бровей Навуходоносора.       Сейчас, на полпути к горькому концу, уже слишком поздно отступать. И чёрт с ним, с терпением, потому что когда он наклоняется и целует нижнюю часть тела, его брат издаёт самый сладкий звук, который Хелель когда-либо слышал. Он весь горит, спешно убирает одну из рук с изгиба бедра брата, прижимаясь ладонью к собственной плоти, чтобы ублажить себя. Однако эта маленькая выходка не проходит мимо пылкого взгляда Навуходоносора, и он делает шаг вперёд, упираясь членом в губы Хелеля, а сапогом — между раздвинутых бёдер с таким явным намерением, что тот просто не может воспротивиться.       Грудь наполняется наслаждением, растекающимся вниз по животу в чистом, жидком восторге, когда Хелель прижимает язык, чтобы покорно взять член в рот и насладиться стоном, который издаёт его брат; ох, как это любезно с его стороны. Он так горяч, так жаждет проникнуть внутрь, всего лишь после того, как ему пообещали удовольствие. Это подстёгивает Хелеля, побуждает обвести языком округлую головку и довести его до предела, используя только жар своего рта и пылающую страсть, которая течёт по венам.       Бёдра Навуходоносора подрагивают, отказываясь двигаться внутрь с безрассудством. Хелель знает, что лучше ни на секунду не верить в то, что это происходит из-за осторожности. Нет, его близнец цепляется за последние ниточки контроля, которые у него остаются, но этого недостаточно. Нет, этого совсем недостаточно.       Подползая ближе, он склоняет голову, пока головка члена брата не проникает в горло так глубоко, что приходится прилагать немалые усилия, чтобы оставаться податливым. Ужасное, но невероятное ощущение, сопровождаемое похабным звуком — задыхаться от члена близнеца. Рука, которая всё ещё лежит на бедре, притягивает его, надеясь соблазнить на мысль воспользоваться Хелелем, как игрушкой.       — Ты… — стонет Навуходоносор, его пальцы тянутся к горлу Хелеля, словно пытаясь ощутить, как в извращённом инстинкте проникает всё глубже. — Как ты это…       О, его дорогое Солнце. Несмотря на тиранию своих путей, он всё ещё может быть таким обманчиво невинным.       Или настолько невинным, насколько позволяет ему безудержное желание. Решительно переставая сдерживаться, Навуходоносор покачивает бёдрами, то вынимая плоть, то толкаясь назад. Проникает настолько глубоко, как только может, пока его остекленевшие глаза наблюдают за тем, как губы обхватывают член, а слюна стекает по всей длине. От этого у Хелеля перехватывает дыхание; заставляет его неловко лезть в тесные штаны, чтобы сжать свой оставленный член в дрожащем кулаке и потерять рассудок от этого движения. Он хочет испить семя своего брата до последней капли…       Он не осознаёт, почему его сильно дёргают за волосы, отталкивая от себя резким и поспешным движением, вырывающим из больного горла стон и заставляющим накопившиеся за это время слёзы стечь по раскрасневшимся щекам. Его брат всё ещё возбуждён, уретра истекает предэякулятом, который попадает на лицо Хелеля, смешиваясь со слюной с обоих уголков рта.       — Почему? — спрашивает Хелель, глядя в покрасневшие глаза Навуходоносора и на то, как неглубоко вздымается его грудь. Он стоит неустойчиво, колени подкашиваются, и это выдаёт то, насколько он близок к тому, чтобы кончить, так почему…       Красноречие, одна из самых сильных сторон его дорогого Солнца, кажется, впервые подводит его. Хелель пристально вглядывается в его искажённое выражение лица, меняющееся от отвратительного сомнения до душераздирающей скорби, и наконец приходит к предварительному выводу.       В груди всё сжимается, когда близнец опускается на колени, наклоняясь к нему, отпуская пряди волос, чтобы посмотреть с такой добротой, от которой перехватывает дыхание, заглушая все звуки, которые грозят вырваться наружу. Хелеля, конечно, не одурачишь, он уже всё понял. Но когда губы Навуходоносора прижимаются к его собственным, а тёплые ладони скользят по его коже, он с таким же успехом может полностью и безвозвратно исчезнуть.       Хелель в отчаянии. Вцепляется пальцами в воротник одежды брата, пытаясь вложить в их поцелуй все возможные пороки, на которые способен, но безуспешно. Навуходоносор обнимает его за пояс — и он тает, превращаясь в подобие лужицы. Всё просто.       И он до смерти ненавидит это.       Ненавидит, как сильно нравится звучание собственного имени в голосе, ненавидит, как оно заставляет понять, что Хелель никогда не сможет отказаться от него навсегда. Ненавидит тот факт, что хочет, чтобы Навуходоносор повторял его имя снова и снова, пока единственное слово, которое сможет вспомнить, не будет иным, кроме как…       — Хелель, — шепчет брат, его дыхание смешивается с собственным. Руки поглаживают по изгибу позвоночника, скользят под подол рубашки. — Сними это.       Он ненавидит это. Как легко подчиняется, несмотря на то, что напрягается всем телом от отторжения. Как пальцы ловко направляют его к бёдрам Навуходоносора, чтобы мог пересесть на них, когда одежда уже почти полностью снята. Его глаза широко раскрыты, Хелель не упускает ни малейшей детали. Снова чувствует себя пятнадцатилетним; боится, что его близнец исчезнет навсегда, стоит только отвести взгляд.       Господи, какой он жалкий.       Его брат прокладывает дорожку по бледной шее невесомыми поцелуями, вздыхая около ключиц, когда Хелель опускается ниже, и их члены соприкасаются. Неторопливый темп, а также нежные, осторожные покусывания кожи на груди вызывают нарастающее беспокойство. Он не может этого вынести.       Одна из рук опускается вниз, обхватывая оба члена, буквально захватывая их. Бесит, что Навуходоносор позволяет этому происходить без лишних слов. Они такие мокрые, оба, и получившееся скольжение просто восхитительно. Брови его брата сходятся на переносице, с приоткрытых губ срывается стон. В минуту слабости Хелель думает, что он красив как никогда.       — Я покажу тебе, — Хелель говорит тихо, крепче прижимая плоть к плоти и ухмыляясь в тот момент, когда бёдра его близнеца приподнимаются под пальцами. — Я покажу тебе, как это делается.       Хелель убирает руки и сразу же начинает ощущать, как не хватает тепла брата. Недолго думая, замирает, когда привстаёт на коленях. Тело слегка дрожит, но он знает. Он точно знает, что делать. Идеальный вариант сблизиться до невозможности, так непоправимо запутаться друг в друге, что даже если Хелель будет оставлен умирать, Навуходоносор не сможет этого забыть.       Пальцы обхватывают член брата у основания, и он с наслаждением чувствует, что тот полностью смочен собственной смазкой. Растущее желание разгорается, превращая всё в ад внизу живота; возбуждение настолько сильное, что Хелель не может не похвалить себя за то, с какой уверенностью направляет пальцами плоть внутрь, упирая головку в своё кольцо мышц.       Руки Навуходоносора опускаются на его бёдра, обхватывая как раз под ягодицами. Хелель колеблется — это понятно по тому, как поджимает губы и двигает бёдрами. Беспокоится, что брат может заговорить и испортить всё своими притворными заботами, но Навуходоносор этого не делает. Только смотрит на него снизу вверх наивным взглядом и выжидает, получая удовольствие от наблюдения за его усилиями.       Медленно вдыхая, Хелель опускает бёдра и дёргается от мучительной боли. Никогда не становится легче, когда тебя буквально разрывает изнутри. Боль пронзает нижнюю половину его тела, почти полностью лишая чувствительности, но он всё ещё возбуждён, возможно, даже ещё сильнее теперь, когда мучения проясняют разум, в то время как у его брата нет другого выбора, кроме как прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать.       Хелель стонет, опускается на всю длину, принимая внутрь дюйм за дюймом, пока не чувствует, что разрывается, и скольжение становится плавным из-за его вытекающей крови, которая теперь смешивается с предэякулятом брата. Это сводит с ума. Его ногти впиваются в плечи Навуходоносора, напряжённая спина выгибается, когда он наконец-то садится на его член. Такой твёрдый для него, разрывающий изнутри и так хорошо заполняющий. Жаль, что нужно остановиться и перевести дыхание, когда Хелель ничего так не хочет, как насаживаться на всю длину, пока Навуходоносор не начнёт умолять…       Но чтобы танцевать под такую убогую мелодию, нужны двое, и его брат выбирает именно этот момент, чтобы жёстко схватить его за бёдра руками, заставляя приподняться под лучшим углом, чтобы снова войти в него резким, безжалостным движением, от которого пальцы ног Хелеля поджимаются от неразборчивого потока боли и удовольствия.       И он продолжает двигаться. Оставляет отметины на его светлой коже, как напоминание, которое останется с ним, когда Навуходоносор неизбежно уйдет. Толкается вверх, словно стремясь к тому месту, которое скрывается в глубине нетерпеливого тела Хелеля, как будто бы давно знает лично, где оно находится, и, возможно, так это и есть. В конце концов, разве они не идеальная пара? Разве не являются отражением друг друга от волос до пальцев ног? Зеркальные образы, в которых отражается хорошее и плохое, не способные нормально жить, не обращая внимания один на другого.       Хелель даёт столько же, сколько и берёт, подстраиваясь под бешеный ритм; его член покачивается, пачкая плоский живот сочащейся естественной смазкой. Больно, больно — и так приятно. Из-за этого ему хочется удержать брата зубами и ногтями, чтобы обладать им в любое время. Ощущать движение его члена и крепкие объятия его рук. Его язык и губы, целующие так, словно сам этого хочет. Насыщенный тембр его голоса и милые глупости, которые бормочет в перерывах между блаженными вздохами.       Всё заканчивается раньше, чем хотелось бы. От особенно сильного толчка Хелель кончает, его глаза становятся пустыми, не способными видеть ничего, кроме напряжённого лица Навуходоносора, когда тот падает в ту же пропасть и изливается внутрь. Хелелю не терпится увидеть, какого цвета будет семя после смешивания с его кровью.       Они остаются в объятиях друг друга ещё несколько минут. Его близнец пока не вынимает плоть, но Хелель не находит в себе сил что-либо сказать, довольствуясь тем, что согревает его член собственным телом, несмотря на ноющие мышцы, которые буквально кричат о том, что нужна передышка. Это самый нежный момент с тех пор, как они были детьми.       — Я вернусь, — обещает Навуходоносор, уткнувшись лицом в его шею и нежно поглаживая большими пальцами изгиб спины. — Я не оставлю тебя.       И, возможно, это всё, что Хелель хотел услышать когда-то в далёком прошлом.       Он позволяет себе невесело улыбнуться — и только каменные стены являются тому свидетелями.       — О, дорогой брат, — бормочет Хелель, обращаясь со своим страхом, словно с остро заточенными ножницами, — если бы я только мог тебе поверить.