Sirius.

—М.. А это? — Чанбин тыкает пальцем в белую точку, таким неправильным пятном выделяющуюся средь остальных на темном небе. В ту сторону он почти не смотрит, ибо тело рядом – хоть и не небесное – разглядывать намного интереснее. Лицо напротив хмурится, лукаво скалясь, а затем снова приобретает свое умиротворенно-спокойное выражение. Морской воздух приятно обволакивает тело. Песок под спиной хоть и больно упирается в лопатки, но все-таки греет, еще теплый после жаркого дня. Чеджу – прекрасное место в каждом своем уголке. И Чеджу для Со становится еще прекраснее, когда рядом, увлеченно что-то шепча и часто-часто посмеиваясь, лежит Чан. Его Чан. —Это, наверное, Сириус, — Бан улыбается, заглядывая в глаза напротив. Такие же темные, как это небо – даже зрачков не видно. Зато все в искорках, ярких пятнышках, расползающихся по радужке, и Чану кажется, что это звезды горят, и летят, помахивая хвостами, кометы. — Самая яркая звезда на небе. Чанбин поднимает брови в излюбленном жесте, в следующий миг сводя их к носу. Чан хохочет ему в лицо, потому что слишком нравится ему этот вредный рэпер. Бан быстро чмокает парня куда-то в переносицу, вертит макушкой и глаза уводит вверх, будто не при делах. И в следующую же секунду чувствует настойчиво надавливающие на подбородок пальцы, заставляющие вернуть голову в былое положение. Снова встречает глаза, улыбающиеся и преданные – глаза Чанбина. Его Чанбина. —А солнце? — Со по-детски дует щеки, поджимая губы, пока его ладонь гуляет по чужой руке – медленно, от плеча к кисти. —А солнце.. — лидер делает больно уж задумчивый вид, пальцем проводя вдоль линии неба, очерчивая созвездия и белые горошины, пока не тыкается в чанбинов нос. — А солнце — вот. Краска стремительно окрашивает бледное в свете луны лицо Бана. Он отворачивается на другой бок, закрывая глаза руками. Милости в их отношениях — что-то непонятное, совсем редкое и до страшного неловкое. Нежность проявлялась всегда по-другому: в оставленной для любимого булочке, в незаметных касаниях рук, в утирании соплей и замазывании йодом ранок. Нежность — это когда Чан, уставший и отчаявшийся, настроенный совершенно точно агрессивно, кидался в объятия Чанбина, позволяя себе уронить пару слезинок и принять зарывающиеся в прядки пальцы, разминающие и успокаивающие (читать: родные). Нежность — это когда распсиховавшегося Со, орущего на всех подряд без разбору, со смехом в комнату затаскивал Бан, а затем обнимал-обнимал-обнимал, пока Чанбин тяжело не выдыхал, выпуская пар, и не просил поцелуя. Нежность — это когда они по очереди мылили друг другу спины, шампунем намывали головы, а потом высушивали кудри — криво-косо, потому что рука Со постоянно ползла куда-то не туда, а губы (да и зубы, чего греха таить) Чана всегда оказывались не там, где нужно.  И сейчас — нежность. Пара секунд давящей тишины, и Бан ощущает крепкую грудь сзади. Чанбин льнет ближе, утыкается в непослушную копну чановых волос, рукой слишком правильно обвивает талию, прижимая к себе. Носом опускается к виску, губами приникая к пунцовому уху. —Чан, — шепчет басом, и Чан готов поклясться с рукой у сердца, что способен умереть в ту же секунду. — Значит ты – мой Сириус. У Бана в груди разливается кипяток. Хочется сжаться комочком и спрятать эти слова глубоко-глубоко внутри, чтобы никто не посмел к ним прикоснуться.  Несколько мгновений Чан просто лежит, не в силах даже просто вдохнуть и выдохнуть свежий морской бриз. Становится до невозможности душно, и страшно хочется настоящих объятий. Он разворачивается корпусом к Чанбину, готовый расцеловать его с ног до головы. —Эй, Чан, — у Со внутри что-то падает, ибо он замечает, как по порозовевшим щечкам парня катятся крохотные бледные капли. Не так сказал? Он рывком встает на колени, заставляя Бана сесть рядом, и принимается ладошками торопливо вытирать соленые дорожки, иногда прикладываясь губами к нежной коже в хаотичном порядке. Больше всего на свете Чанбин ненавидел его слезы, потому что каждый раз при виде влаги, скопившейся в уголках медовых глаз, нутро заполняло мерзкое чувство отчаяния. Каждая слеза Чана для него означала самую жестокую казнь, смертный приговор без права на помилование. — Чанни-Чанни, ты чего? Ну сморозил херню какую-то дурак твой, ну и что? И вообще это было в отместку за твое «солнце», знаешь ли. Если тебе не понравилось, так и скажи, я никогда даже рот не откро.. Бан тут же губами впечатывается в губы напротив, руками нажимая на скулы, притягивая ближе. Он заплакал? Когда успел? Чан, пытаясь состыковать мысли, не замечает, как чужой язык собственнически скользит в рот, надавливает на десны, нежно проходится по зубам. Лидер мычит, сплетая языки, теперь обнимая Чанбина за шею. Ушами ловит незнакомый шум волн и мелкое шуршание песка. На пляже они еще не целовались. Первым отстраняется Чан. Грузно дышит, разглядывая нитку слюны между ними, а потом всматривается в до боли родные угольные глаза. —Мне.. все нравится, — Бан ласково улыбается, и Со наконец успокаивается. Значит, просто растрогался. Чанбин вдруг отмечает, что у него в носу зудит и колет. — Говори так, пожалуйста, и дальше. Чан снова алеет до корней волос. И все-таки такие разговоры слишком смущают. —Ну-ну, — рэпер поджимает губы, поднимая вверх уголок рта, и перемещает ладони за чанову спину. — Если будешь каждый раз рыдать, то.. —Не буду, — Бан жмурится и напрягается всем телом. Чанбин знает, что это — верный признак неподдельной искренности: такой искренности, которая могла быть только у его Чанни — детской и наивной (а еще – перед этим Со не мог устоять – слишком милой). — Обещаю. —Ну, раз обещаешь, — Со сдается, а Чан в ответ только лыбится во все зубы и прижимается к любимому щека к щеке.  Звезды ярко освещают остров. Огни дорог на их фоне остаются лишь блеклыми просветами. Звезды осветят двух парней, за руку шагающих по направлению к маленькому домику, где они ютились с остальными ребятами. Чонин-а будет очень ругаться, когда они вернуться, но это сущий пустяк. Пушистый Йена горячится так же быстро, как и успокаивается, тем более, если успокаивать его будет Чан. Чанбин понаблюдает за всей картиной с чашкой кофе в руке, а затем уйдет в спальню, скрывая счастливую улыбку за презрительным фырканьем. Потом, уже много времени спустя, на интервью какому-нибудь американскому журналу, когда будет поставлен вопрос о лучшем летнем времени, проведенном с мемберами, Чанбин гордо ответит, поглядывая на Чана, что это точно время на пляже.