Персональный ад Сатору Годжо

Сатору поворачивает вентиль, и старый, дребезжащий кран, недовольно заурчав, выплёвывает ржавые капли на белый кафель. Он знает: надо отсчитать секунд десять, и польётся ледяная, но приемлемо чистая вода. Достаточная, чтобы ополоснуть руки и лицо, согнать утреннюю несвежесть и запустить мозг. Мозг – это главный инструмент в работе Сатору. Он не из тех врачей, для кого уже изобрели навороченные аппараты, ассистирующие во время операции и не дающие промахнуться. Его руки не держат скальпель, на его шее не висит стетоскоп. Когда ты психиатр в муниципальной больнице, не приходится надеяться даже на то, что крыша не протечёт в сезон проливных дождей. В этой профессии ты – собственная главная опора и единственная поддержка. И Сатору знает, что его фундамент надёжен. В народе поговаривают, что у него не одна, а по меньшей мере три пары глаз – настолько он проницателен. Мог бы построить блестящую карьеру, если бы вёл частную практику, зарабатывал бы сумасшедшие деньги. Но, обладающий сверхчеловеческой скромностью (по собственному мнению) и всеми задатками будущего святого, Годжо выбрал вытаскивать страждущих из самых тёмных глубин их душевного неравновесия здесь, в небольшой провинциальной клинике, куда свозят всех, кого не знают, куда деть. Холодные капли брызжут в лицо, попадают на волосы, стекают по лбу и щекам на белую майку. По хребту тут же бежит стая мурашек: в это время года отопление еще не дали, а на улице уже промозгло так, что промерзаешь насквозь, до самых костей. Прозрачные волосы на руках встают дыбом, и Сатору судорожно встряхивается, с азартом бросаясь в очередную смену. Он хорош собой, он уверен в себе и своём профессионализме. И его совсем не пугает степень ответственности, которую он несёт каждый свой трудовой день. Напротив – кто, если не он, не сломается под тяжестью этой ноши? Руки, проделавшие это миллионы раз, уверенно застёгивают пуговицы белоснежного, только-только отпаренного халата. Сегодня план точно такой же, как вчера. Завтрак, две индивидуальные сессии, она групповая. Обед, супервизия, ещё две индивидуальные программы. Сатору бросает взгляд на зеркало и получает в ответ широкую зубастую улыбку, отражающую белый свет от плитки, которой выложена санитарная комната. Сегодня вторник. Разумеется, у него, как у настоящего профессионала, нет любимчиков на работе, но сегодня, чёрт возьми, вторник! А это значит, что он встретится с Гето дважды: на групповой сессии и вечером, на персональной. Годжо всегда ставит Сугуру в расписании последним. Почему? Ну точно не потому, что никто не топчет пол с наружной стороны двери, ожидая своей очереди, и можно задержаться. Точно не для того, чтобы во время поездки домой прокручивать в голове вдумчивые ответы мягким голосом, вспоминать немного печальное, но успокоенное препаратами выражение глаз и убеждать себя в том, что синяки под глазами у этого – совершенно такого же, как все остальные – пациента стали значительно меньше, и вообще он выглядит уже почти здоровым! Сатору подворачивает рукава халата до локтей и выходит в общий коридор. В самом его конце волнообразно мигает синим светом старенький телевизор, на котором даже нельзя посмотреть что-то из эфира – только отобранные коллегиально, безопасные фильмы. На вельветовых креслах расположились пациенты, свои и чужие. Кого-то Годжо даже не знает по имени, но он не смущается этого. Даже так, все, едва завидев белый халат, приветственно ему кивают, провожая в столовую. Белый кубик масла жёлтыми разводами растекается по серой каше. Сатору ест, не чувствуя вкуса. Вмешивает в и без него сладкий напиток из шиповника сахар. Стол медперсонала расположен так, чтобы сидящие за ним имели возможность обзора почти всей столовой. Но Сатору не имеет привычки наблюдать за пациентами во время еды. Он не был бы профессионалом, если бы не умел отключаться от работы в перерывах и на выходных. И преследующие его глаза с фиолетовым отливом не в счёт. *** - Привет-привет, - Сатору усаживается в глубокое кресло, поджимает под себя ногу. Планшет привычно ложится на колено, на нём – толстая папка с выведенным аккуратным почерком именем. Ответа не следует, но Годжо и не ждёт. Ему достаточно, что бровь на лице его собеседника едва заметно дёргается, а в глазах мелькает искра тепла и узнавания. - Как ты чувствуешь себя сегодня? Говорят, снова отказывался принимать лекарства после завтрака. - Доктор, - Гето нервно убирает пряди смольных волос за уши, его кадык судорожно вздрагивает. Он наклоняет голову вбок – совсем слегка, но достаточно, чтобы в таком положении вшитая в потолок плоская люстра подсветила чёрные мешки под раскосыми глазами, - а какой в этом всём смысл? Сатору щерится непозволительно долго – около полутора секунд. Он точно знает, что Сугуру это отследил, и мысленно даёт себе подзатыльник. С кем-то другим он, возможно, даже позволил бы себе скучающий вздох: это нормально для посетителей этого заведения – повторять один и тот же тезис от сессии к сессии, – но только не здесь. Не с ним. - В этом – в чём, Сугуру? - Во всей этой чуши, - Гето ответил так, словно готовился именно к этому вопросу всю предыдущую ночь, - В ваших таблетках, в столовых приборах на верёвках, в решётках на окнах. Это – жизнь? Годжо слышит этот вопрос не впервые. Не третий, не пятый и даже не десятый раз. У него непроизвольно дёргается губа. - У тебя была другая. Сугуру сносит эту пощёчину достойно. От Сатору, разумеется, не скрываются хищно прищуренные глаза. - Вы ничего не понимаете. - Ох, правда? – Планшет откладывается на подлокотник, Сатору наклоняется ближе к пациенту, - Объяснишь? Нам нужно сотрудничать, Сугуру-у-у. Тогда ты сможешь вернуться к прежней жизни намного быстрее. Вместо ответа Гето, откинувшись на спинку стула, замолкает. Сатору буквально наблюдает за тем, как его глаза застилает густым туманом. Зубы стискиваются, пальцы сжимают края пижамы до побелевших костяшек. Сугуру уходит в себя. *** Дома у Годжо просто невозможно холодно. Тупая, мокрая осень настойчиво стучится в окна крупными дождевыми каплями и когтистыми ветвями деревьев, высаженных у крыльца и на заднем дворе. Сатору мечется во сне, сбивает одеяла к ногам, роняет одну из декоративных подушек на пол. Ему снится, как он пальцами расчёсывает чёрные волосы, немного оттягивая, заставляя гнуться белую шею. Снится, как он прижимается губами к чужому холодному лбу, любовно по очереди целует закрытые глаза. Ему никогда не приходилось видеть более красивых глаз. Краем сознания он помнит, как ловил в них смешки. Сатору снится, как он прижимает к себе податливое, непривычно тяжёлое, будто вылепленное из не успевшей застыть глины, тело и зарывается носом куда-то в затылок. Он слышал этот запах так часто и так близко, что, наверное, смог бы выследить по нему, как полицейский пёс. Сатору просыпается и стонет от разочарования. Его волной окатывает опустошение, ощущение утраты чего-то важного. Он тоскливо смотрит на улыбающийся в окно полумесяц и едва сдерживается от порыва показать ему средний палец. *** Снова вторник. Полчаса дороги под трёп неправдоподобно весёлых ведущих новостей по радио. Десять секунд, отсчитанные про себя, капли воды в лицо. Застиранное полотенце, пахнущий прачечной халат. Ноги в белоснежных носках, ныряющие в мягкие кеды. Тридцать шагов по коридору. Обои синеватого оттенка с какими-то странными мелкими цветочками на фоне широких полос. Приветственные кивки голов с отсутствующим взглядом на лицах. Квадратик масла в каше, недостаточно сладкий шиповник. Две сессии, групповая терапия. Гето всегда сидит в самом неудобном для обзора углу и молчит, глядя пустыми глазами себе под ноги. Но Годжо это не беспокоит. Он профессионал и, кроме Гето, у него здесь ещё одиннадцать подопечных. Кто-то из них впадает в истерику, когда столовые приборы лежат не параллельно друг другу и краю стола. Кто-то пытается выблевать съеденное, кто-то считает, что нет лучше аргумента в спорах, чем его справедливый кулак. И им всем нужен Годжо. Их истории по-своему трагичны и требуют стопроцентного включения. И Сатору даёт им это. Двенадцатый сидящий в кругу неоднократно пытался уйти из жизни и по сей день она ему кажется скорее бременем, чем подарком. Но Годжо поможет и ему, обязательно. Не всем подходит групповая терапия, и это нормально. Главное, что боковым зрением Сатору может видеть свисающую с лица копну чёрных волос и слышать тонкий, никому, кроме него, не заметный аромат кофе и древесины. *** - Отлично выглядишь сегодня, - Сатору устраивает щёку на кулаке, поставив локоть на собственное колено. Это не является правдой. Вернее, не целиком. Сугуру выглядит так, будто он целиком – воспалённый нерв. Будто на его теле нет участка, который не болит. Будто ему противен этот свет настолько, что держать его здесь – то же, что наказывать. Но Сатору по-прежнему цепляется глазами за его черты лица, за его пальцы и плечи, за заметно похудевшие ноги и нездорово бледную кожу. В каком бы состоянии Сугуру ни находился, Годжо не может припомнить кого-то красивее. Вместо ответа Гето поднимает глаза и устанавливает прямой контакт. Долго прямо смотрит так, словно пытается передать на расстоянии какую-то мысль. И где-то в затылке Сатору жужжит ощущение, будто он эту мысль действительно может уловить, если захочет. Но он не хочет. - Медсёстры хвалят тебя на этой неделе. Ты ведь сам чувствуешь, что тебе лучше, когда ты выполняешь мои рекомендации? - Доктор, - Сугуру нервно теребит концы своих спутанных волос, - Вы никогда не думали, что обманываете себя? - Что ты имеешь в виду? - Я не чувствую себя лучше. Я чувствую, что очень устал. А ещё я чувствую, что вы не хотите, чтобы мне было лучше. Вы хотите сделать легче себе. Сатору открывает рот для ответа, но, вскинув голову, Сугуру продолжает: - Отпустите, доктор. Эта игра уже затянулась. *** Грёбаная осень. В лобовое стекло летят капли дождя вперемешку с мокрым снегом и сухими листьями. Дворники со скрипом отвоёвывают остатки видимости, мокрый асфальт бликует, отражая свет фар. Сатору бросает машину на улице, его сейчас явно не хватит на парковку в гараже. Влетает в дом, на ходу снимает ботинки, поочерёдно наступая себе на пятки свободной ногой. Не включая свет в кухне, наощупь находит открытую пузатую бутылку коньяка, опрокидывает в себя её остатки. Надеется, что это поможет уснуть глухим, чёрным сном. Но во сне снова трёт бледные щёки в попытках согреть и рычит от злости и бессилия. Бьёт кулаками бетонную стену, оставляя на ней кровавую россыпь. *** Мозг не может концентрироваться, голоса из динамиков сливаются в единый белый шум. Сатору со злостью бьёт по кнопке выключения аудио и кладёт голову на руки, лежащие на руле, на светофоре. Скрипящий кран, ржавая крапинка на раковине, ледяная вода, стекающая на светящуюся белизной плитку. Халат, коридор, стены с каждым днём все больше напоминают синюю плесень. И этот запах… Будто он сидит в бетонном подвале, и осень длится не три, а все двенадцать месяцев подряд, и дождь идёт, не прекращаясь. Каша, которую он так и не полюбил. Даже одна ложка этого клейкого месива не лезет в горло. Рыжеватая жижа в стакане вызывает рвотные позывы. Групповая сессия. Чёрные волосы, едва выглядывающие из слепого пятна. Молотом бьющее по голове осознание: нет нот кофе и дерева. В комнате до рези в глазах воняет разложением. Густой, пробивающийся сквозь поры в самое нутро трупный запах. Его что, никто не слышит? *** Привычное глубокое кресло. Планшет. Подогнутая под себя нога. До чего же холодно в этом богом забытом месте. Когда там планируют дать отопление? Сессия началась пятнадцать минут назад, но Сугуру нет. Сатору не переживает по этому поводу. Он знает, что в этом закрытом учреждении капризы не прокатят. Если Сугуру не соизволит прийти сам, его сюда попросту приведут. Годжо откидывается на мягкую поролоновую обивку и цепляется взглядом за тяжёлые облака, низко проплывающие над высоким сетчатым забором. Примерно такой же забор окружал его университет. Он не стал поступать в столицу, хоть и мог бы, и остался в своей провинции. Местное медучилище, конечно, больше походило на тюрьму, но это было последнее, что его заботило. Атласы по анатомии в любом городе одинаковые, а здесь он мог быть рядом с тем, кто в нём нуждался. Ну, он так во всяком случае думал. Пожалуй, иногда думать ему надо было чуть поменьше. Возможно, тогда лишнее думанье не дало бы спрятать за собой почти животный страх перед чужой болью. Дверь несмело открывается, но на пороге, вместо Гето, оказывается женщина, тоже в медицинском халате. Она не выглядит здоровой – но, наверное, это нормально. Здесь такой дресс-код. Вместе с ней порывом ветра в кабинет заносит едкий запах дешёвых сигарет с какими-то химозными фруктовыми нотами и отчего-то тревогу. Сатору подбирается. - Сатору, - Расправив плиссированную юбку, женщина садится на кресло напротив и закидывает ногу в туфле на низком каблуке на ногу, - Привет. Как ты себя чувствуешь на этой неделе? Медсёстры жалуются, что находили не выпитые таблетки у тебя в тумбе. Годжо таращится на неё, даже не пытаясь скрыть одолевшее его замешательство. - Простите? – Он прочищает горло, складывает руки на груди, - Какие таблетки? Вы вообще кто? У меня здесь приём. - Сатору, - Отчего-то женщина выглядит утомлённой, но не удивлённой, - У тебя приём со мной. Возможно, тебе было бы легче вспомнить меня, если бы прекратил саботировать лечение. Сатору вскакивает на месте. Это что вообще такое? - Сядь, пожалуйста. - Знаете, что, - Годжо в два шага оказывается у входной двери, - Как же меня достало это место! Передай Яге, что на сегодня я закончил, а на завтра взял отгул. И, если что, у тебя очень тупые шутки и это – самая стрёмная попытка влиться в коллектив, которую я видел. Не знаю, где Яга тебя взял, но мы точно не подружимся! Сатору с силой дёргает на себя дверь и вываливается в коридор. Красные и жёлтые цветочки на обоях издевательски его провожают, воняющий хлоркой пол скрипит под ногами. Ну до чего же стрёмное место, а! *** Сёко Иери, врач-психиатр с огромным стажем и ангельским терпением, закрывает глаза и считает про себя до десяти. Говорила ей мама поступать на косметолога. Иери, похлопав по бокам лежащей на коленях папки, встала и направилась в ординаторскую. - Что-то ты рано, - Нанами, заполняющий отчёт перед передачей смены, даже не поднял на неё глаза. - Он снова ушёл. Он снова мешает лечению, тарит таблетки. Как же я ненавижу осень и обострения у всяких пси… Не мой сезон, короче. Сёко садится на низкую скамейку, сбрасывает туфли, натирающие ей весь день, и вытягивает ноги. Нанами поднимает глаза от бумаг и дарит ей понимающий взгляд. Спустя четверть часа они слышат возню в коридоре. Кое-кого укладывают спать. Сегодня без ужина. *** Сатору Годжо восемнадцать, и его жизнь прекрасна. Он любит каждый свой день сильнее предыдущего, у него отличная семья, ему легко даётся учёба и выпускные экзамены. Ему открыты все дороги, любые ВУЗы страны. Но у него есть лучший друг и твёрдая убеждённость в том, что они должны отучиться вместе. Они вместе поступают в единственный медицинский в их городе. Почему на психиатрию? Сугуру считает, что это поможет ему разобраться в… Разобраться в себе. А Сатору считает, что он был бы хорош в любом деле, так почему бы не разобраться в Сугуру тоже? Тем более, что он не всегда его понимает. Например, он не понимает, почему однажды на руках его друга появляются хаотичные белые рубцы. Зато понимает, что любые повреждения на теле Гето вызывают у него панику и желание привязать его к себе цепями толщиной с собственную руку и больше ни за что в жизни не отпускать. Сатору не понимает, почему его друг сутки напролёт не ест и даже не встаёт с кровати, но удивительным образом открывает в себе тягу к влажной уборке и проветривании в чужой комнате, чтобы Гето не задохнулся в пыли. Это совершенно неожиданно, но Годжо, известный своей нетерпимостью к слабости в любых проявлениях, готов ежедневно варить овощные и мясные бульоны и поить ими человека, отказывающегося даже держать голову вертикально самостоятельно. Пусть Сатору это совершенно не ясно, это не мешает ему приобнимать Сугуру за плечи, читать ему книги и расчёсывать его волосы. Сатору сбивает с толку то, насколько волнообразно состояние Гето, но он точно понимает, что безмерно счастлив, когда тот вдруг выползает из своей комнаты сначала в душ, а потом даже на улицу. В такие моменты просветления Сатору счастлив настолько, что это больше похоже на сон. Именно в один из таких периодов Сатору понимает, что очень сильно любит своего лучшего друга и, что особенно приятно, его любят не меньше. Тут, на самом деле, не нужно быть семь пядей во лбу – сложно не считать посыл чужих ладоней на своём лице, сухих тонких губ с привкусом лекарств на своих. Это открытие окрыляет, и кажется, что вместо они смогут справиться с абсолютно любой бедой. К чему Сатору не был готов – так это к тому, что чем ближе они с Гето становятся в «хороший» период, тем больнее по ним обоим бьёт «плохой». Тем сильнее скручивается в узел живот, когда Годжо оказывается совершенно беспомощен перед чужим состоянием. Когда он видит, как скатываются в валенок волосы, которые ему не дают расчёсывать; когда видит, как впадают серые щёки. В отличие от Сатору, Гето довольно скоро вылетел из университета. Годжо это не подкосило – напротив, тогда он решил, что будет разбираться в этой теме за них обоих. Зато это подкосило Сугуру. Он начал всё чаще залипать в одну точку и задавать пространные вопросы, «хороших» периодов становилось всё меньше. И однажды он это сделал. Или Сатору это приснилось? Мрачная, душная комната. Жуткий запах, мгновенно вызывающий рвотные позывы. Пустая банка из-под снотворного, неестественно холодное тело. Сатору не сразу соображает, что произошло, а когда до него всё-таки доходит, он не звонит в скорую или полицию. На трясущихся ногах он подлетает к Гето, падает на него всем весом. Трясёт за плечи, целует лицо, гладит по волосам и шее. Бьёт стену, к которой припёрта кровать, бьёт ещё и ещё, скулит, снова мажет губами по очерченным ресницами глазам, по тонким бровям, ледяным скулам и ушам. Сколько это продлилось? Одному богу известно. Как давно это было? Это точно происходило с ним? Глубоко в подсознании Сатору чувствует: он не успел понять что-то очень важное. Слишком много думал, слишком долго раскачивался. И за это он будет спасать Гето всю оставшуюся жизнь. И пускай это будет его личным адом, куда он определил себя сам.