Медведи для медвежонка

— Мы твои родители и мы думаем, что ты — девочка! — в унисон звучит на камеру. — Счет 9:4 в пользу девочки, класс! — восклицает держащий эту самую камеру Димка, расплывается в улыбке до ушей и, кивнув сам себе, почти вприпрыжку удаляется в сторону фуршета. Антон эту улыбку вторит и опускает левую руку Арсению на талию. Тот совсем слегка дергается и сразу же заметно расслабляется: перестает напоминать керамическую статую, грузно выдыхая и откидываясь на антоновское плечо. — Расслабься, милый, — шепчет Антон в темную макушку. — Откуда вылезло это волнение, если даже не мы занимались организацией? — Вот именно! — причитает Арсений. — Я не могу проконтролировать ни один процесс! А вдруг что-то кардинально пойдет не так, а если испортится погода, пиротехника выйдет из строя, еды не хватит, все останутся не довольны, праздник… — Вот поэтому и хорошо, что ты не можешь проконтролировать ни один процесс, — ладонь с талии ползет на живот и медленно начинает гладить. — А то нашему ребенку передастся твоя организаторская сущность и я перееду жить в гараж.  — Антон… — Арсений, —  на макушке остается поцелуй-крошка. — Все пройдёт отлично, любовь моя. Не потому что этот праздник организовывали люди, с которыми мы знакомы почти два десятилетия, а потому что идеальность сегодняшнего сборища не в еде и пиротехнике, а в поводе. Сегодня мы узнаем, какого пола у нас будет ребенок, Арсений, и это само по себе отлично. Арсений приоткрывает рот, чтобы что-то ответить, но слова застревают в горле и опускаются в легкие вместе с запахом августовского вечера.  Антон прав.  Все пройдет отлично.  Все изначально было отлично. Еще с тех самых пор, как шагнув вовнутрь театрального университета, первым делом сознания коснулся не собственный истерический восторженный визг, а резкий запах клубники в шоколаде, затуманив все здравое и нездравое. Это было таким неожиданным, что пришлось сжимать в ладони лямки шоппера и, по возможности, не скулить.  Арсений осмотрелся, но в холле, кроме вахтерши-омеги, не было никого, вынуждая позорно сжать губы и, ведомым животными инстинктами, двинуться вперёд. Та самая пресловутая вахтерша взглянула на него, как на умалишенного, и оказалась абсолютно права, ведь стоило Арсению завернуть за угол, как глаза уткнулись во что-то длинное, сутулое и кудрявое, стоящее неловким столбом под стендом с расписанием и сверлившее Арсения взглядом, как из тела испарилось все и сразу, включая ум, самообладание, принципы и способность говорить.  Омегой Арсений был не робким: никогда не отличался скромностью и кротостью, за словом в карман не лез, цену себе знал, имел внешность модельного журнала, золотую медаль со школы и спортивный разряд по бальным танцам, помнил наизусть примерно всю русскую классику, фанател от Продиджи и артахусного кино, мечтал играть в театре на большой сцене и… подойти к этому альфе прямо сейчас, чтобы рассмотреть чужие глаза с близи.  Но ноги приросли к полу, ладонь к шопперу, а сердце — к грудной клетке, оставляя лишь бездумное залипание.  Благо их таких тут было два, — снующие редкие для 8 утра студенты были не в счёт, — и альфа отличался чуть более адекватными попытками в коммуникацию, видимо, поэтому спустя секунду напротив замялись и протянули руку с тихим «Антон». Зеленые. У этого Антона были зеленые глаза.  А еще рост чуть выше самого Арсения, родинка на кончике носа, большие уши, тонкая шея, широкие плечи обтянутые светло-розовой тканью просто огромного худи, какие-то чудовищные плюшевые штаны в горох, массивные кроссовки и просто восхитительный, крышесносный, гипнотический запах.  Это определенно было тем самое, о чем пишут в сказках. Истинность ощущалась, как паралич и Божья благодать одновременно. — У тебя такие красивые глаза, — Арсений все таки смог обличить в слова хоть что-то.  Напротив так очаровательно смутились и залились румянцем, вынуждая умилительно пялиться и лыбиться во все 32, а потом не на шутку испугаться, ведь паспортные 18 лет очень вовремя всплыли в голове, в секунду омрачая и улыбку, и первобытный восторг, что вылилось в самое некрасивое бегство.  Скулеж Арсений себе позволил тем же вечером, после занятий, сидя на какой-то скамейке в первом попавшемся сквере, когда бегал от Антона на переменах, радуясь и одновременно расстраиваясь, что они на разных факультетах.  Как выяснилось уже на следующий день, бегство не оценили и восприняли вызовом, так что зажатым между уродливым фикусом и подоконником Арсений оказался уже следующим утром. Антон ни на чем не настаивал и даже не попытался упрекнуть, просто попросил не бегать от него и хотя бы здороваться, ведь он тоже, ну, чувствует «вот это всё», а дождавшись арсеньевского кивка, совсем невесомо коснулся его запястья и удалился в учебный поток коридора. Антон действительно не стал настаивать: просто улыбался, стоило им пересечься на переменах; пару раз приносил кофе из местного буфета, просто потому что «ты пахнешь точь-в-точь как этот латте, я не могу»; подбрасывал в его шоппер шоколадки с записками в стиле «чудесная рубашка» или «солнце и на улице, и ты». А в первый пропуск пар из-за течки, как-то раздобыл арсеньевский номер, — видимо, заметил отсутствие, — позвонил и спросил, нужно ли чего. Арсений отнекивался, как дурак, отказывался, а потом рыдал, потому что больше бегать не хотелось совершенно, хотелось оказаться близко, сильно ближе, чем позволяет приличие и… Арсений и не заметил, как позвал Антона на первое свидание.  Потом и на второе.  На третье уже позвал Антон.  А отвечая на поцелуй, совсем робкий и нежный, осторожный, легкий, в голове и в душе впервые с первой встречи было невероятно тихо и мягко. Сердце нашло свое и успокоилось.  Истинность перманентным ручейком текла где-то на периферии, ведь гулять сутками напролет, болтать без умолку, сбегать с пар, устраивать друг другу свидания, переплетать пальцы, выгибать спину под ритмичными толчками, оставлять царапины и засосы, сжимать ладонь в знаке безмолвной поддержки, вытирать слезы и заливисто смеяться, орать до сорванного голоса и шептать самые важные в жизни слова было в десятки, нет, в сотни раз лучше, чем подсознательная уверенность, что все получится отлично. Тогда у них была арсеньевская съемная однушка, совместные планы на будущее и желание никогда не расставаться. Сейчас у них обручальные кольца на безымянных, метка выше ключиц, трешка в хорошем новострое, около 20 посещенных стран, главная режиссерская должность в лучшем театре города, ивент агентство и новая жизнь под сердцем. Этот сюрприз не стал неожиданностью, — с чего бы, десятилетия вместе, — но выработанная с годами профессиональной службы педантичность и прагматизм сделали свое дело, когда отпуск на Бали закончился двумя полосками.  Арсений потерял дар речи, Антон ревел без остановки примерно полчаса, а потом расцеловал арсеньевское лицо полностью, приговаривая «спасибо, спасибо, спасибо».  Когда осознание дошло туда, куда нужно, ревели уже вдвоем. Боже, они станут родителями! Клубника в шоколаде и свежесваренный латте оказались сочетанием чего-то свыше. Чего-то сладкого, пряного, такого фруктово-ягодного. Пока еще бесполого, но невероятно любимого с самой первой секунды. — Надо топать к остальным, — шепчет Антон и немного отстраняется. — От Димки отделаться мы отделались, но если нас начнет искать Олеся, придется бежать из страны. — Ох, — Арсений кряхтит и снова превращается в олицетворение слова «серьезность». — Но идея сделать ее крестной всё еще лучшее, что ты предлагал. — Я думал, что лучшее, что я предлагал, шло с вопросом «выйдешь-ли ты за меня замуж?», — Антон хихикает и разворачивает Арсения к себе.  — Это тоже было ничего, — легкое движение корпусом и губы встречаются с губами. — А теперь действительно пошли.  Антон улыбается до лучиков в уголках глаз и тянет Арсению свою ладонь, а тот хихикает, до сих пор как влюбленный подросток, и переплетает их пальцы. Они в одинаковых рубашках, — Антон в розовой, Арсений в голубой, — шелковых и легких, аккуратно заправленные в одинаковые белые брюки.  Когда Антон с нуля вывел свое ивент агентство на международный рынок, почему-то не учел, что сообщая новость о беременности собственного мужа, напорется на свою же вырытую яму и окажется поставленным перед фактом, что организация гендер-пати ляжет исключительно на плечи Димки, его правой руки, и Серёжи, его левой руки. Арсений был только за, но слёзно умолял не устраивать пафоса и ограничиться кругом самых близких, поэтому сейчас возле фуршета стояли родители с обеих сторон, те самые Димка с Серёжей, Макс, почему-то без Олеси, наверняка наматывающей уже миллиардный круг по территории, и Денис, оказавшийся на этом мероприятии не как самый близкий, а как единственный не безрукий видеограф.  — А где Рома и Олеся? — спросил Антон, стоило им с Арсением подойти ближе. — Роме кто-то позвонил и он отошел, а Олеся пошла фоткаться на лестнице, — протараторил Макс и запихнул в себя пирожное, наверняка не первое. На самом деле, Диме с Серёжей стоит отдать должное: мероприятие действительно не пафосное, но очень изысканное.  Арендованная старинная усадьба какого-то графа с долгой и странной фамилией оказалась закрытой для посещения, но обладавшая просто великолепной террасой и задним двором, с искусственным озером, палисадником и открытой беседкой, служившую идеальным местом для угощения, а отсутствие комаров и закатная сторона стали окончательным утверждением.  Пирожные были на любой вкус: фруктовые, ягодные, шоколадные, карамельные, но неизменно украшенные традиционным буйством розового и голубого. Дресс-код был точно таким же, не строгим, но выдержанным, и откусывая брауни с розовыми шоколадными сердечками, Арсений еле сдерживал слезы. Чувство безумного счастья и удовольствия не покидало его с самого начала дня, и если бы не перманентное беспокойство, преследовавшее по пятам, этот день занял бы первое место у списке самых счастливых моментов. Им с Антоном было всё равно, — мальчик, девочка, альфа, омега, хоть крокодил, — главное, чтобы ребенок был здоровым и счастливым, но чуйка, как назло, подсовывала один конкретный вариант. И имя.  Никаких выборов, никаких обсуждений — оно всплыло в голове одновременно четко и без возражений, не оставив даже малейшего выбора на другие варианты. Это имя полностью соответствовало тому запаху, что появился флёром с арсеньевским и Антон, всего один раз, совершенно случайно, оставляя поцелуй на еще плоском животе, произнес вслух то, что сидело только в глубинах сознания.  До самого главного события вечера оставалось от силы несколько минут: как раз вернулся Рома. Отсутствие Олеси слегка настораживало, — смысл идти самой фотографироваться к лестнице, если Денис наделал кадров всем и возле каждого куста, — поэтому проглатывая зарождающуюся панику, Арсений спросил: — Олеся скоро вернётся?  — Я схожу за ней, — тут же резво отозвался Макс и трусцой двинулся за усадьбу.  В секунду стало тихо, все стоящие вокруг прекратили беседы и почти незаметно зыркнули в сторону уходящего Макса: чтобы это не значило, замышлялся какой-то прикол, в курсе которого были, видимо, все. Даже Антон, как выяснилось, стоило перевести на него взгляд, который слишком наиграно делал вид, что стакан с вишневым соком в руке, лучшее, что он видел в своей жизни. — Мы идем! — послышалось звонко и из-за угла быстрым шагом приближались две фигуры.  Арсений лишь хмыкнул и вернулся к созерцанию пирожных. — Ну, раз все на месте, то начнем! — скомандовал Димка и откуда-то вытащил микрофон. — Прошу! Ну всё, время настало. Все подарки подарены, все поздравления приняты, все самые важные люди в сборе, а пальцы сжимает истинная судьба. Пару метров вперёд, прямо до упора в широкую надпись «Boy or girl». Она украшена живыми гортензиями и какими-то маленькими огоньками, а сзади, Арсений знает, стоят дымовые пушки, заряженные нужным цветом. Одним из двух.  Дима начинает что-то вещать о силе их любви и истинности, до ушей долетает мамин коллективный плач, щелкает денисова камера, но Арсений смотрит в одни глаза, прямо перед собой, зеленые, как в самую первую встречу.  Антон смотрит в ответ, так и не расцепив их пальцы, а губы его в безостановочном движении складываются в слово «люблю». — Десять! — начинается хором. Считать не хочется, хочется просто не расцеплять пальцы и не переставать смотреть друг другу в глаза. — Три! — Два! — Один, — все таки вырывается одними губами, совсем беззвучно, ровно в тот момент, когда дым выстреливает ярко-розовым цветом. Арсений кричит, определенно кричит, Антон кричит тоже, всё смешивается в какофонию смеха и визгов, но колени уже касаются мягкой травы, а руки тянутся к таким же протянутым рукам. Он чувствует, как Антон тоже сидит на траве, — и плевать, что оба в белых штанах, — но в придачу затаскивает Арсения к себе на колени и, обнимая крепко-крепко, начинает целовать: в губы, в щеки, в нос, в лоб — везде, куда достанет. Несколько секунд, всего несколько секунд хватает чтобы осознать: у них будет дочь.  — Есения, — Антон шепчет и не перестает целовать арсеньевское лицо. — Есения. — Есения, — вторит Арсений и понимает, что даже не пытается сдерживать слезы. Шум перестает быть таким плотным и громким, а вокруг появляются люди, начинают присоединяться у объятиям и счастливым визгам. Арсений, так и не вставая с антоновских колен и не расцепляя объятия, выворачивает голову и видит, как их с Антоном мамы вытирают друг другу слезы, отцы не разжимают рукопожатия, Дима с Серёжей скачут, как заведенные лабрадоры, Денис носится с камерой, будто снимает само богорождение, Олеся с Максом обнимаются так, будто сами станут родителями, а Рома, закрывши глаза рукой, позволяет себе совсем не скупую мужскую слезу.  — Пойдем, — шепчет Антон и не отпуская Арсения, хоть и с красноречивым «ох бля», встает. — Можешь отпустить, — шепот в ответ.  — Никогда, — мотает головой Антон и удобнее Арсения перехватывает. — Идем! И все идут.  Аккурат за усадьбу, где в украшении огромного банта стоит светло-розовый спорткар. Новый поток слез не заставляет себя долго ждать. — Откуда ты знал? — прерывистым шепотом спрашивает Арсений, все еще сидя на антоновских руках и не понимая, куда смотреть: на машину или на Антона. — Просто чувствовал, — отвечает Антон и прикасается своими губами к арсеньевским.  Вокруг слышаться восторженные охи и ахи, удовлетворенный гомон, смех, но Арсений увлечен только поцелуем, только Антоном, только запахом клубники в шоколаде.  — Ты даришь мне автомобиль, — разрывая поцелуй. — А ты даришь мне дочь, — прикосновение губ ко лбу. — Была бы возможность, звезду бы тебе подарил.  — Поэтому Олеся уходила? — все таки опуская ноги на землю спрашивает Арсений. — Ага, — не разрывая ладоней на талии. — Она завалилась ко мне в кабинет, ткнула носом в какую-то карту и сказала, что надо удивить. Ну как, удивил? — Боже, Есения сойдет с ума с такой крестной, — Арсений снова тянется к антоновской ладони и сцепляет их пальцы. — И с таким отцом тоже сойдет. Антон поднимает переплетенные руки и целует Арсения прямо в запястье.  Дальше их ждёт ресторан, много объятий и поздравлений. И Есения.