Программа

Он идеальная чертова копия своего отца. Понимает это слишком поздно, когда дороги назад нет. Просыпается в каком-то замшелом ангаре, после очередной встречи, которых в его жизни теперь чертовски много. Он не успевает менять одежду и покупает себе дождевичок, как у Вегаса. От запаха железа и пластика мутит голодный желудок, от противного липкого ощущения на пальцах хочется содрать кожу перчаткой. Ему не хочется ни жить, ни дышать. От себя тошнит так, что даже кислота кончается, и он рискует рвануть себе гортань позывами. Связки проебаны, голос сдал давно и бесповоротно. Карьера, раньше успешная и приносящая счастье, теперь только мешается, с ругающимся менеджером, сьемками и концертами, на которых у него нет сил улыбаться и строить из себя хоть что-то. Он не строитель, только чертово оружие, мафия, насмешка над человечеством. Он бежит от жизни, от прошлого. От семьи. Понимает, что без нее не сможет, только когда окончательно теряет. Понимает, что везде, куда идет, берет с собой себя. Получает задания в конвертах, мерзкие и ублюдские, ему под стать. Не светит лицо, окончательно забрасывает карьеру, становится тенью в подворотне, звуком упавшей гильзы в переулке, ночным кошмаром для тех, чье имя получает на очередной карточке. Больше года только убивает и приходит к отцу за новой порцией имен. Каждый раз, как в дне сурка – пробраться в комплекс обходными путями, получить задание, выслушать о своих проебах, молча вынести наказание, уйти. Полосы и синяки он даже не лечит, разбивая зеркала, чтобы не видеть того, во что превращается. Четвертая сигарета на голодный желудок только сильнее мутит голову дымом, заполняя остатки пустоты в башке хоть чем-то материальнее мыслей. Находиться наедине с воющим поломанным парнем внутри собственной головы сил нет тоже. Кимхан тушит четвертую в ряд на подоконнике. На фоне разъебанная, некогда богато обставленная хата, куда никогда не хотелось возвращаться, куда теперь приползает, чтобы вскрывать грудину и выгребать гной из дыры вместо сердца. У него не остается ни надежды, ни даже права на нее. Он – ублюдок. Так или иначе это – все, чего он заслуживает. Отец говорит так с тех пор, как ему исполнилось пять. Теперь Ким ему верит, знает, что и правда ни на что не годен, не может решать сам за себя, только ломает. Он оружие и не сможет найти покой, как бы не старался. Он приходит к отцу в последний раз, решая просто все закончить. После визита два месяца не может даже встать с кровати без стонов, залечивая сломанные ребра и дерьмово заживающие рассечения от компьютерного провода. Полгода не появляется дома, прежде чем снова пробраться тенью. Дома, кажется, его не ждут. Только горящая настольная лампа отца придает реальности происходящему. На человека, сидящего в кресле, он не смотрит, по старой привычке не поднимая глаз от пола. Какой смысл смотреть, если ничего, кроме холода не получишь? Ким опускается коленями в ковер перед Главой. – Кимхан? Ему плевать, что с ним сделают, как используют и что прикажут делать. Теперь все равно. Назад ему не вернуться, его плохой выбор заключен в голове, делает из него послушную марионетку. Перед опущенными в молочный ковер глазами появляются туфли, и, через короткое мгновение, его прижимают к крепкому телу, обнимая до треска все еще ноющих иногда ребер. – Порш! Охрану и медиков сюда! Он слышит голос Кинна, напуганный и странный. Совсем не то, чего он ожидает. Смотрит на брата, который так себя вести не должен, ему не надо помогать, только использовать, чтобы он забыл свое имя и право на мысли. Как всегда делает отец, как должен поступать разумный Глава мафии, их семьи. Он и Вегас созданы чтобы быть силой, молчаливыми исполнителями без собственных желаний. В комнату штормом влетает длинная каракатица Танкхун, без вырвиглазных костюмов, со своей натуральной полуседой шевелюрой, похожий на своих младших куда сильнее, чем казалось раньше. Кхун падает рядом, отталкивая Кинна в сторону, поднимает его лицо в ладони, смотрит прямо в глаза. – Давай, Проныра. Приходи в себя, мой маленький, – голос твердый, но ласковый, Кхун привык уже видеть его в таком состоянии. – Ты жив, только дыши. Ким не может. Кима тошнит. – Разошлись все. Узнаваемый властный голос легко раздвигает семью, как ледокол Арктику. Кхун выпускает его из своих рук, все еще стоящего на коленях, не двинувшегося ни на миллиметр. В голове шестеренки чуть не плавятся от перегруза, слишком много эмоций для одного раза. – Встань, – он бездумно подчиняется, наконец, понимает, кто перед ним и спокойно поднимает глаза на кузена. – За мной. Вегас разворачивается и уходит, он молча идет следом. В больничном крыле привычно пахнет антисептиками, холодный свет не слепит почти, только слегка направляет. В темной палате, которую он изредка занимал в детстве, приятная тьма ложится на плечи пледом. Вегас выталкивает всех за дверь, оставаясь с ним наедине. – Тебя объявили умершим четыре месяца назад. Корн постарался стереть все упоминания о тебе, прежде чем Порш всадил ему пулю промеж глаз. Мы чуть с ума не сошли, пока пытались найти твой неуловимый зад. Ким понимает слова, не видит только за ними смысла, совсем потерянный в собственной голове. Вегас подходит ближе, делает один шаг за другим, пока не прижимает его к стене. Рука уверенно накрывает его глотку, Вегас смотрит жестко, твердо и уверенно, от этого его слова ощущаются как стекло. Как слова отца. – Почему бы мне не закончить начатое дядей, и не придушить тебя здесь? Раз ты так рвешься сдохнуть? – Вегас придвигается вплотную к его лицу, пока Ким все еще поломанной куклой смотрит на него. – Хотя у меня есть идея лучше, да, Викки? Кимхан не понимает, что за угроза скрыта за словами кузена. Жизнь потерять он все равно не боится, поэтому когда на чужих губах расцветает наглая ухмылка, вовсе не меняется с лице. Дверь распахивается, и в нее входит тонкая фигура, неверяще осматривая помещение. – А вот и наш славный гость. Вегас вовремя хватает вошедшего Порче за руку, прижимает к себе, жестко и крепко. У Кима непроизвольно дергаются пальцы, пока глаза смотрят в напуганные, но искрящиеся оленьи, отпечатанные на его душе. – Ты знал, что дядюшка подложил мальчишку под моего брата, чтобы выведать наши планы? – Порче отчаянно краснеет, прикусывая губу, его глаза наливаются слезами, источник которых Ким не может понять. – Хорошо, что Макао у меня умный мальчик и шлюхам о своих делах не рассказывает. В голове ржавые шестеренки дергаются с места, плюясь хлопьями во все стороны. Ким не понимает, что ему нужно сделать, не понимает, что от него хотят. Вегас разворачивает Порче к себе, жестко сжимая подбородок пальцами и грязно улыбается. – Хороший мальчик, послушный, – Вегас поворачивается к нему, смотря в глаза, пока у Кима ток проходит через все тело. – Ты хорошо поработал, Кимхан, даже ломать не пришлось. Порче смотрит на него, растерянно, напугано и так больно, что адреналин, все это время просто копившийся в системе и отметаемый слишком занятым мозгом, наконец, действует, как положено. Его кулак прилетает в скулу Вегаса, тело двигается по памяти, быстро и четко. Кузен оказывается на полу за считанные секунды, пока он все так же молча вколачивает его в пол, хоть и половину ударов тот и отбивает. В какой-то момент Вегас давит ему на ребра, все еще ноющие с пятого на девятое, и меняет их местами, капая кровью из разбитой щеки ему на футболку, переворачивает его, сжимая руки в захват на спине. Лежать мордой в полу неожиданно неприятно, хоть и привычно. Кузен давит ему коленом между лопаток, дергая за отросшие пряди, поднимая голову, и снова шепчет на ухо. – Твоя поломанная игрушка пришлась нам ко двору. С Поршем, правда, пришлось договариваться, но Кинн умеет затыкать рот, ты же знаешь, – шепот опускается совсем в тишину, и Ким чувствует влажное касание губ к своему уху. – Да и Кхуна я забрал себе, вместо Пита. Ким дергается, выдирается парой движений, прижимает Вегаса к полу, давит на плечи, и скалится в наглое лицо. Он поднимает кузена за плечи, прикладывая затылком об пол и рычит так, что сам пугается своего сорванного сигаретемы и затяжным молчанием голоса. Не видит ничего, кроме красной пелены перед глазами. – Ложь! – Ложь. Вегас ухмыляется, поднимая руки, сдаваясь. Взгляд на секунду меняется в жесткого, на обычный вегасовский, немного скучающий, с искрами веселья на дне. – Макао бы никогда так не поступил! – бьет даже не в половину силы, едва ли в четверть. – Ты бы так не поступил! – Я же не совсем скотина, Ким. – Что? Он замирает. Смотрит внимательно, на ухмыляющегося Вегаса, на перепуганного Порче с лицом, залитым слезами, на свои руки, оцарапанные, с разбитыми костяшками. Дрожащее дыхание едва справляется, но он все же втягивает воздух сквозь зубы. – Все хорошо, Ким. Вегас внезапно дергается к нему, обнимая, прижимая к себе, одной рукой мягко касаясь спины, второй прижимая голову к своему плечу. Ким дышит, цепляясь за чужую футболку, не плачет, просто пережидает истерику. – Давай, возвращайся в себя. Здорово тебя переклинило. Ким смеется. Руки сжимает так, что Вегас задушено сипит ему в ухо, что-то хрипя про воздух и шутки, пока он возвращается в реальность. Понимает, что кузен быстро срисовал его состояние, просто надавил туда, куда надо было, чтобы сорвать стоп-кран и вывести его на эмоции. – Люблю бесить людей. – Ублюдок. Они смеются. Ким ощущает, как ему на плечо укладывается тонкая рука. Поворачивает голову, выпутываясь из объятий Вегаса, и смотрит на светлую, как сияние тысячи звезд, улыбку Порче. Задерживает дыхание, когда его перетягивают с одних рук в другие, снова обнимая. – Я думал, что потерял тебя, Пи’Ким. Порче говорит мягко, совсем так, как он помнит. Только голос стал ниже, увереннее, за два прошедших года Че вырос и стал совсем другим человеком, наверное. Ему стоит уйти, пока он не изломал новую отстроенную его семей жизнь. Едва он успевает отстраниться и дернуться, как ему прилетает пощечина. Не сильная, скорее для проформы. – А ну отставить! Я не Пи’Вегас, но тоже могу тебе врезать. Ким улыбается, берет в свои ладони чужое лицо, смотрит, запоминая каждую изменившуюся черточку, каждую складочку, все до последней крошечные искорки в глубине огромных любимых глаз. – Ангел. Кимхан улыбается. Порче кивает и тянется вперед, соединяя их губы. Пока в его голове взрывается сверхновая, Вегас рядом со скрежетом восьмидесятилетнего старика поднимается на ноги. – Вот так и помогай вашей семейке. Костей не соберешь. Ким смеется снова. Порче растрепывает его волосы только сильнее, и тыкает в плечо, смотря опасно сощурившись. Рука держит его за предплечье, не выпуская совсем, позволяя себе свыкнуться с тем, что Ким рядом. – Осмотр, а потом мы ждем полноценный рассказ. Ким тормозит на месте, поворачивает голову, осознавая, что вообще должно было происходить в семье. Через что прошли братья, когда подумали, что он умер. Сердце колотится, как бешенное, он мотается между Вегасом и Порче, не может даже сформулировать. Кузен подходит ближе, закатывая глаза. – Мы знали, что ты жив, придурок. Кхун бы нам бошки поотрывал, если бы кто-то даже заикнулся. – Но… – А мы пытались. Ты не помнишь даже, но мы все пытались. Ты сбегал, псина бешеная, стоило кому-то подобраться слишком близко. Ким закрывает глаза, цепляясь за руку Порче на своем предплечье. Понимает, что загнал себя так глубоко, что сам бы никогда не справился. Но семья справилась за него, та самая, которую он хотел ненавидеть, от которой бежал. В этот раз, когда его обнимает Кинн, он обнимает брата в ответ. Не замечает, как от запаха знакомого парфюма колет в носу, как мокнет ткань рубашки от его слез. Его топит в счастье и бесконечной, настоящей и безусловной любви. Это происходит с ним. Внезапно снова хочется дышать. Порче кладет руку ему между лопаток, Кхун улыбается, стоя немного в отдалении между своих телохранителей. Даже Макао сверкает белозубым оскалом и голым торсом, обнимаемый за плечо Питом, впервые на его памяти не похожим на скалу, сожравшую ведро лимонов. – Спасибо. Кинн обнимает его сильнее, прежде чем посмотреть в глаза, улыбаясь. – Мы же семья, щеночек. Громкий и веселый смех наполняет больничный коридор. следом приходит счастье, ясное и чистое, селящееся вместо дыма в его прокуренных мозгах. Последним забирается любовь, расцветшая в груди спокойным бутоном лотоса. Покой.