Жамевю

Сентябрь пах грязью и старой потертой краской, пропитой и прокуренной общагой, где за отвалившейся плиткой селились тараканьи семейства, пах затхлым, потерянным смыслом, тлеющей идеей и целью чего-то в этой жизни добиться и что-то из себя представлять. Короче говоря, сентябрь юностью пах. Если бы ей сказали, что ждет её после школьного выпускного, она бы не поверила, в лицо рассмеялась и покрутила у виска пальцем, потому что в её жизни все всегда было по-другому, потому что в ней светоч, огонь, пожар, и вспышки её хватит надолго. Забавно, что даже так, в окружении обшарпанных стен, почти на мели, едва ли не голодающая, если б мама соленья не отправила, делящая комнату еще с тремя чужими людьми, она ощущала невероятное и стойкое счастье. Ей не было понятно, откуда оно рождается и как созревает, но было ясно — ей хорошо, и жить хорошо тоже. Аня не понимала общажной романтики, съехала на съемную, едва пережив полгода в этом аду. Деньги позволяли, и она радовалась, когда обрела возможность принимать душ, когда она захочет, а не когда будет можно, возможность не делить вещи, не следить за тем, чтобы у тебя ничего не сперли и не съели, жить без постоянного запаха гари и сожженной еды в носу. Но Юлю это, кажется, не напрягало вовсе, поэтому приходилось сидеть с ней в этой забытой богом и ректоратом дыре. В гостях у Ани Пчелкина была лишь в крайней необходимости — помыться перед важным событием или вещи постирать, или когда накатывало настолько, что людей не могла видеть, а тем более своих сумасшедших соседок, и только присутствие подруги сбивало градус её отчаяния. И когда с мамой ругалась, тоже всегда приезжала. — Я Багиру встретила, — Теребкина поболтала ложкой, неприятно лязгая о стенки стакана, и уселась напротив, нашарив в пакете какой-то засохший пряник, — Спрашивала про тебя. — Дура, — поморщилась Юля, чем вызвала у подруги легкий смешок, — Ну разве я не права? — Это понятно, что дура, — она попыталась размочить пряник в чае, — Но как бы из-за дуры тебя не отчислили. — Кретин, — зашипела Пчелкина, хлопая по боковой поверхности старенького ноутбука, за которым сидела последние три часа кряду, и собеседница недовольно цокнула, — Тварь, если ты ничего не сохранил опять… Она закрыла лицо руками, пытаясь подавить волну гнева, от которой её распирало. — Юль, возьми мой. Мне пока все равно не надо, я жду, когда эта овца разродится и комментарии даст, а у тебя вообще диплом сырой. — Не надо, — пробурчала она недовольно и вытянула из сумки сигарету, подходя к окну, озираясь в поисках коменды на улице, — Багира-то что хотела? — Да опять про статью ту, — вздохнула Теребкина, чувствуя, как взгляд остро впивается в спину, и представила, как Юля сейчас глаза закатывает, — Может, сходишь к ней? — Да пошла она, ведьма, — осклабилась Пчелкина, — Я ничего плохого не сделала и не написала. Только правду. — Правду-то написала, но можно было и в выражениях помягче как-то, — она развернулась, бросив попытки чаем насладиться, — Этика все-таки. — Хуетика, — передразнила красноволосая и выглянула в окно, выпуская дым из сжатых в трубочку губ, — Саныч не отдаст меня. Теребкина поднялась, будто подкрадываясь, медленно подошла к ней, скрестив руки на груди, не отводя полного то ли сочувствия, то ли укора взгляда. — Я бы не была так уверенна, — она отняла из рук Пчелкиной сигарету и потушила о край пепельницы, наклоняясь, чтобы мазнуть поцелуем в уголок губ, — Ненавижу, когда ты куришь. — Но все равно целуешь. — Туше. Юля хитро щерилась, притягивая её за талию, позволяя себе наедине быть смелой и открытой в проявлении своих чувств. — Не переживай так за меня, кошка. Все хорошо будет. Это было похоже на романтическую комедию, где люди, что друг друга на дух не переносили, спонтанно становятся самыми близкими. Они были лучшими на своем курсе. Теребкину не знал разве что глухой, слепой или полный идиот, а вот папочку её, втиснутого в депутатское кресло, точно знал каждый. У чинуш дети всегда быть должны образцом совершенства, и она была. Покладистая и милая, под хорошенькой внешностью и правильными словами она таила такую сучью личину, будто выкраивала её на просмотре дрянных девчонок на повторе. Юля таких ненавидела. Но училась Аня хорошо, зубами вгрызалась в каждую возможность попасть на ТВ и чего-то добиться. Дело даже не в страхе было не попасть никуда — папочка бы устроил, но внутренний стержень не позволял упасть в грязь лицом, заставляя работать до потери пульса. Теребкина, в свою очередь, на дух не переносила Юлю. Даже не за грубость, прямолинейность и какую-то тупорылую самоотверженную идейность, а за то, какой талантливой она была. Не сказать, что Пчелкина бездельничала и время зря теряла, но все получалось у неё будто играючи — и тексты эти хлесткие, и жаркие выпады и агитации, все, чего она касалась, было прекрасным, было настоящей журналистикой. Аня так не умела. Ей до ночи приходилось над учебниками корпеть, а эта фурия невыносимая могла статью за вечер написать, да такую, что самый жесткий сухарь расплачется, как девочка. Как оно и бывает, преподы сразу выявили самых сильных студентов, оттого оказаться в одной команде было лишь вопросом времени. Сначала они бесились до невозможного, клялись, что ни за что не согласятся, что вместе ни одной буквы не напечатают, но потом как-то смирились, привыкли рядом свои фамилии ставить и успокоились. Юле не нравилось Анино самодовольство, как она смаковала серебряную ложку во рту, как гордилась и кичилась деньгами, хотя ничего за этими деньгами не было. А потом, когда машина её во время очередных холодов сдохла и та простояла на улице два с лишним часа, Теребкина оказалась единственной, кто согласился её забрать. Она подъехала тогда на своей блестящей от чистоты тойоте, с отвращением посмотрела на разваливающуюся вишневую семерку, поморщилась и велела отряхнуть ноги прежде, чем опустить грязные ботинки на светлые коврики. Выбирать было не из чего, так что гордость пришлось в жопу засунуть, подчиниться, позорно кутаясь в её куртку, как какая-то бродяжка. С ней тогда еще приехал водитель её отца, помог прикурить севший аккумулятор и отвез корыто Пчелкиной в сервис, где из него попытались сделать что-то вразумительное. Как-то пришли к перемирию, Юля тогда долго не могла понять, отчего избалованная самовлюбленная Теребкина снизошла до такого человеческого и щедрого жеста, но ценила это, пусть и по-прежнему скалилась при упоминании её имени. Пару статей для кафедры, и они были свободны от компании друг друга, вновь разошлись по разным углам, стараясь как можно меньше пересекаться, чтобы ни рвотных позывов, ни горячих ядовитых споров не вызвать ненароком, и каждый в универе знал, насколько они друг друга не выносят. Это скидывали на конкуренцию, соперничество, но Юля прекрасно знала, что Теребкина ей не противник — не потянет, даже с папиными деньгами. Да и сама Аня это понимала, отчего злилась еще сильнее. От уверенности в собственном успехе, ласкающей подрастающее эго, Пчелкина даже поуспокоилась, охладела и больше не желала конфликтов и конфронтаций, ей ни горячо, ни холодно было большую часть времени. Но, когда изредка натыкалась на неё в холле, что-то вспыхивало в груди текучей горячей жижой, и она распалялась, чувствуя, как разгоняется сердце. Все изменилось на той тусовке, кажется, в честь нового года или какого-то праздника, которые выдумали просто, чтобы нажраться хорошенько. Вся общага ходила ходуном, концентрируя в себе максимум пьяных и развязных студентов. Юля не помнила, что они с комендой сделали и почему безнаказанными остались, но гудел этот рой знатно. Она была в компании друзей, радостная и счастливая оттого, что семестр кончился, и впереди их все так же караулила поспешная неуемная юность. Её как обухом по голове ударили, когда в толпе она разглядела Теребкину. Та была не из тусовщиц, вовремя вспоминающая про свой образ хорошей девочки и надрачивающая на репутацию, она редко посещала массовые попойки, которые могли встать ей боком. И платье нацепила какое-то блестящее, короткое, открывающее вид на длинные стройные ноги. Юля поймала себя на мысли, что не может перестать смотреть, облизывая взглядом каждый миллиметр загорелой гладкой кожи, и поднимаясь выше, к бедру, ощущала, как расцветают красным уши. Она свалила это на алкоголь, к тому моменту ударивший в голову, но сердце остановилось, когда они встретились взглядом. Пчелкина решила, что это была паническая атака, выудила сигарету из кармана и пошла на кухню курить, ловя лицом морозный ветер в открытой форточке. Она смутно помнила оставшуюся часть вечеринки, помнила, как много было людей, помнила смех, танцы, драку пьяную среди пацанов, не поделивших какую-то девочку с международных коммуникаций. А потом помнила заплаканное лицо Теребкиной в туалете, испуганные глаза, уставившиеся на неё, и как больно в груди защемило от её жалкого побитого вида. Помнила, как та что-то сбивчиво рассказывала, сидя на полу, подпирая спиной стену, и язык путался, заплетался, уже заметно захмелевший, как она жаловалась на какую-то неразделенную любовь и предательство, как обидел её какой-то парень и как она хочет ему отомстить. Помнила, как по плечу её гладила и говорила, что парни все мудаки, и что он её не заслуживает. А потом — как та оседлала её колени и поцеловала, горячо и отчаянно. Юля опешила, вытаращив глаза, попыталась отстраниться — по пьяне целоваться не совсем в её стиле, но от Теребкиной сладко пахло клубникой и джином, и голову кружило от её мягких и настойчивых губ. Она положила руки ей на талию, еще несмело и неуверенно, и пальцы зацепились за блестящие пайетки, платье задралось, и Пчелкина задохнулась, когда оторвалась от поцелуя, оценивая картину перед собой. Аня была красивая, просто пиздец какая красивая, и пусть здравый смысл велел Юле остановиться, зубы сводило от желание узнать, что там под платьем. Совесть победила, и Пчелкина убрала руки, приказывая Теребкиной слезть с неё, это было нечестно и неправильно. Аня смотрела совсем дико, со смесью испуга, сожаления и пьяного возбуждения, несколько раз открыла и закрыла рот, и дорожки слез, размазанные тушью по щекам, снова стали влажными. У Юли внутри все замерло, захотелось сказать что-то нежное, погладить по взъерошенной дурной голове и заверить, что на трезвую голову она потом обо всем пожалеет. Но как только она протянула руки, девушка отпрянула, будто одно прикосновение могло оставить глубокие порезы на пальцах, вскочила, наспех поправляя край ткани, пытаясь натянуть ниже на бедра, и скрылась, громко хлопая дверью, оставляя Пчелкину сидеть в полном недоумении. — Давай договоримся, что в тот вечер ничего не было, — говорила потом Теребкина, выцепив её в курилке после пар, и морщилась от сигаретного дыма, — Это было ошибкой. Мы обе переборщили с выпитым. — Я — нет, — нахально улыбнулась Юля, — А что в тот вечер было, напомни? Теребкина раздраженно вздохнула, наклоняясь ближе и хватая девушку за рукав кожанки. — Пчелкина, давай не будем сцен устраивать. Дуру выключи. — Давай не будем, — она продолжала скалиться, бесстыже мажа взглядом по её лицу, — Сходим на свидание? А то не по-человечески как-то вышло. Краска прихлынула к лицу, и Аня несколько секунд моргала, осмысливая сказанное. — Пчелкина, ты головой ударилась? — возмутилась она, отталкивая журналистку от себя, чем вызвала у неё заливистый хитрый смех, — Не появляйся на моих глазах больше! — Завтра в семь у третьего корпуса! — крикнула Юля ей вслед, довольно затягиваясь, прекрасно зная, что та придет, — Не опаздывай! Теребкина, не оборачиваясь, показала ей неприличный жест и скрылась за углом курилки. На свидание она явилась вовремя.

***

Юля замерла, увидев входящий номер. Чутье подсказывало, что брать не стоит — заблокировать давным-давно пора было, но она же взрослая и осознанная, по крайней мере, ей хотелось верить, поэтому в прятки и обидки играть было совсем не для неё. Внутри все еще бурлило беспокойство от недавно отгремевших терактов, и каждый раз, когда мелькала новостная сводка, Пчелкина больше всего боялась найти в списках погибших своих знакомых. — Привет, — после долгого молчания раздалось в динамике телефона, и Юля шумно вздохнула, не зная, куда деть свои чувства. Они были неповоротливыми, тяжелыми, распирали и давили изнутри. Она просто устала переживать за каждого и устала винить себя. — Ты что-то хотела? — сухо спросила журналистка, нервно заправляя прядь за ухо. — Давай в сквере сегодня в пять, — голос девушки отдавал какой-то неясной виной и грустью, — Пожалуйста, это важно. Юля прикрыла глаза, пытаясь подавить головную боль, стиснула зубы. Она знала, что должна принять правильное решение, но оно ей бесконечно не нравилось. — Надеюсь, действительно важно. После выпуска они долгое время не виделись, Пчелкина таила страшную невыносимую обиду, и каждое упоминание Теребкиной отзывалось в животе острой кинжальной болью. Даже в какой-то момент решила, что либо с сердцем беда, либо аппендицит, но на всех медосмотрах норму показывало, и Юля подумала, что та, должно быть, куклу Вуду с ней сделала и вонзалась в неё клыками острыми просто назло. Даже телевизор смотреть перестала. Во-первых, потому что там врут всегда и всякую чушь несут, а во-вторых, потому что там она по всем главным новостным каналам. Связать жизнь с телевидением было худшим решением в Аниной жизни, потому что так, при всем желании, о ней забыть было невозможно. Пчелкина приходит вовремя, сразу заметив знакомую фигуру возле их скамейки. Такой дешевый и сентиментальный трюк, попытка сыграть на её горячих и чистых чувствах. В её стиле. Юля, может, и была порой грубой и вероломной, но она честной была и искренней, и любила открыто и правдиво. А у этой суки сердца не было, только улыбка фальшивая и слова, которые, в конечном счете, ничего не значили. Она улыбается елейно, будто они не расставались, будто между ними не было всех этих острых жестоких слов, ругани такой, что соседи ментов вызывали. Юля чувствует, что её вот-вот вырвет. — Ты чего хотела? — спрашивает она равнодушно, рассматривая деревья за её спиной, которые уже начали сбрасывать листья. Аня тупит взгляд, протягивая ей кофе и шоколадку в ярко-красной обертке. — Держи, я тут увидела в магазине, не удержалась, — она пытается всучить в руки, но та только отшатывается, скрещивая их на груди, — Это те самые, с соленой карамелью. Помнишь, как ты на сессии на них подсела? — Ага, потом бегала все лето, — кисло кривится Юля, — Потому что жопа от них раздалась, и я ни в одни джинсы не влезла. — А мне так даже больше нравилось, кстати. Пчелкина клацает зубами от злости, она в два шага пересекает расстояние между ними, подходя вплотную и выбивая стаканчик из рук собеседницы. Она упрямо и жестко смотрит, чувствуя, как от ярости кровь закипает и плавит стенки сосудов. — Теребкина, ты мне нахрена звонила? Весело тебе? — грудь часто вздымается и алеют щеки, когда она разгоряченно выпаливает, — Ты что-то задумала? — Ничего я не задумала! — она всплескивает руками, щурясь, не отступая ни на шаг, — Какая же ты упрямая стерва. Вывалив оскорбление, она вдруг меркнет, бледнеет, виновато рассматривая кнопки на Юлиной куртке. — Я видела всю эту эпопею с Громом, — говорит несмело, не решаясь поднять взгляд и встретиться с глазами напротив, — Я думала, ты умерла. Гнев испаряется, выжигает после себя все, оставив голый обугленный пустырь, и Пчелкина немо хлопает глазами. Вся спесь утихает, сменяясь каким-то смешным игрушечным сочувствием. — Как видишь, я жива, — тихо цедит она, и Теребкина горько смеется. — Я просто подумала, а вдруг, — она запинается, боясь вслух сказать о том, что мучило её ночами, и глаза её становятся влажными, — Вдруг больше не увижу тебя. Я так злилась на тебя раньше, а теперь перестала. Не хочу прощаться врагами. Юля ненавидела, когда она плакала, в ней все болезненно резонировало и откликалось безысходной попыткой защитить и укрыть ото всех, заставить обидчиков пожалеть о сказанном. А теперь обидчиком была она, не сказать, что все оскорбления были беспочвенны, она вполне была вправе обижаться, но внутри все равно было гадко, оттого, сколько грязи на неё тогда вылила. — Я больше не злюсь, — врет Юля, но Теребкина только невесело улыбается. Не верит. Она вдруг прижимается, кладя голову на плечо, просовывая руки под тонкую куртку. Юля всегда одевалась не по погоде. И Пчелкиной требуются титанические усилия, чтобы оттолкнуть её от себя. — Ты знаешь, я все еще, — она задыхается на полуслове, закрывая лицо руками, пытаясь спасти себя от всепоглощающего стыда. — Знаю, — твердо обрывает журналистка, отходя на шаг дальше, чувствуя, как её ведет от давно забытой близости, — Но я больше не люблю тебя. Теребкина обнимает себя за плечи и кивает, пытаясь подавить желание расплакаться и сбежать. Юля виновато опускает взгляд, будто извиняясь за ушедшие чувства. К Ане она питала безоговорочную нежность и заботу вперемешку со жгучей ненавистью, но она училась жить дальше. Они друг другу не подходили, цапались вечно по поводу и без, им по раздельности лучше, правильнее. — А его любишь? — ядовито, с такой ненавистью, которую он совсем не заслужил. — Люблю, — просто отвечает Пчелкина, и девушка рассыпается в злобном обиженном хохоте. — Больше, чем меня любила? Юля борется с желанием отвесить ей пощечину, рот заткнуть рукой, чтобы из него всякое дерьмо не сыпалось, но стоит, чувствуя, как по пальцам от гнева струится ток. — С тобой на болезнь похоже было, — она отворачивается, выплевывая куда-то в сторону, с презрением, — Мне никогда так плохо не было. Твои истерики терпеть, и твое горячо-холодно. Ты сделала свой выбор еще тогда, поэтому давай ты просто от меня отстанешь. — Это не ответ на мой вопрос. — Да пошла ты нахер, Теребкина! Ты сама меня бросила ради того, чтобы задницей перед телевизионщиками крутить! — она едва не срывается на крик, — А сейчас требуешь чего-то. Ты сама все похерила. Так что да, Игоря я люблю больше, чем тебя, потому что каждый день он меня выбирает, а не свою репутацию. Аня захлебывается обидой, морщится, давя слезы, стискивает руки в кулаки, хочет за лацканы Пчелкину схватить и встряхнуть хорошенько, чтобы в себя пришла. — Прости, — говорит вдруг, и Юля вздрагивает, не ожидавшая это услышать, — Я правда, как мразь, поступила. Я не должна была тебя тогда бросать. Я испугалась просто, что нам обеим это выйдет плохо, струсила. Я никогда не была такой смелой, как ты. Пчелкина смягчается, опускает напряженные плечи, расслабляет пружину внутри, каждую секунду готовую к бою. — Я паузу хотела, — сознается Теребкина, решаясь, наконец, взгляд поднять, — Не думала, что ты уйдешь. Хотела переждать, пока все не уляжется, темп сбавить. — Я думала, я тебе больше не нужна, — хмыкает задумчиво Юля в пустоту. — А я думала, что я тебе. Ты сразу себе новую нашла пассию. — Это чтобы тебя позлить. Они замолкают, впервые за столько лет говоря искренне и открыто, и с головой накрывает окутавшее их тупое бессилие. Внутри глухо дрожит сердце, и все кажется таким смешным и натянутым, будто в какой-то мелодраме. Смешно даже, как такой близкий человек вмиг оказывается настолько чужим и новым.

***

В сумерках сквер казался меньше, обнятый мягким желтым светом великанов-фонарей, и им было хорошо вдвоем здесь, в месте, где никто не сможет им помешать. Время близилось к маю, и уже начало проклевываться горячее летнее солнце, обещающее теплую и родную свободу. На носу диплом и выпускной, окончание практики, на которую все ставили, поиск работы и новая жизнь, лишенная беспечного студенчества. Юля улеглась ей на колени, разметав красные пряди по светлым полам пальто, и достала из кармана сигарету. Теребкина недовольно вздохнула, вытаскивая эту гадость изо рта девушки и выкидывая в ближайшую урну. — Ненавижу, когда ты куришь, — проворчала она едва слышно, и Пчелкина раздраженно засопела, но быстро успокоилась, когда мягкая рука запуталась в её волосах. — Тогда целуй, — ухмыльнулась она, явно довольная собой, наблюдая, как Аня с опаской оглядывается по сторонам. Убедившись, что никого рядом нет, она едва коснулась губами её носа, отчего Юля разочарованно нахмурилась, — И все? — Тут люди ходят, — с досадой заключила Теребкина, и Юля поджала губы. Она всегда боялась проявить лишнюю нежность и быть воспринятой как-то не так, образ разрушить, — Мне кажется, они знают. — Кто? — Все остальные. Юля нахмурилась, пытаясь вспомнить, чем они могли себя выдать, но понимала, что выглядит, должно быть, влюбленным щенком рядом с ней, и взгляд этот выдает её с потрохами. — Да и плевать, — заключила она философски, размазывая по лицу счастливую улыбку, — Главное, что вместе. А то бы крепко влипли.