Когда я умру, я буду жить в этой мелодии

Руки слегка подрагивают, когда пальцы быстро, но мягко по памяти нажимают на клавиши большого фортепиано в центре зала. Звуки глубокой и тревожной мелодии наполняют все помещение. Прекрасно слышно, что человек играет далеко не первый год, руки двигаются выверенно и очень умело. Однако заметна некая нервозность и рассеянность, будто пианист находится на данный момент совсем не здесь. Римус Люпин стоит незаметной тенью в нескольких метрах за спиной играющего уже около пятнадцати минут, и за это время второй кажется ни разу не дернулся и даже не заметил присутствие постороннего. Спина Сириуса заметно напряжена и ссутулена, плечи слегка подрагивают, а грудная клетка, кажется, почти не двигается, будто он совсем не дышит. Он не знает сколько он уже здесь находится, он даже не помнит, когда и как он здесь оказался, тело будто само привело его сюда, а мозг был совершенно затуманен. Брови слегка нахмурены пока руки сами по себе начинают играть одну и ту же мелодию сначала уже в который раз. «Наверное, нужно перестать» - кричала мысль где-то в подсознании на протяжении, наверное, часа после того, как мышцы по всему телу начало сводить от напряжения. Сириус этого не замечал. Он играл, и играл, и играл, один и тот же мотив, которому его в детстве учила мать, при каждой ошибке проклиная его и насылая на него заклятие пылающей руки из-за чего любое прикосновение к тому самому пианино невыносимо обжигало. Это было далеко не приятное воспоминание. Из-за Вальбурги он ненавидел играть и не прикасался к фортепиано с 11 лет, с поступления в Хогвартс. И он пообещал себе никогда больше не подходить к инструменту, даже не смотреть на него. Но вот где он сейчас. Сейчас он не вспоминал о матери. Сейчас он вспоминал те редкие моменты, когда его младший брат еще не был так категорично настроен против Сириуса, когда ему еще не до конца промыли мозги, и когда хоть иногда они все еще были чем-то вроде братьев. Совсем редко, но все же такое бывало, что Сириус замечал на себе посторонний взгляд где-то с конца зала их дома, когда он решал тихонько наиграть что-то для себя, пока родителей не было дома. Он молчал про это и не подавал виду что знает про наблюдателя. Но однажды все вскрылось, точнее Регулус осмелился выйти из тени и подойти поближе. Сириус взглянул на него, встретившись с ним взглядом, и вернулся обратно к инструменту. Не увидев сопротивления, младший решил присесть в кресло рядом с фортепиано, подмяв под себя ноги, и подперев голову рукой. Он стал наблюдать уже в открытую, наслаждаясь красивой мелодией. Иногда он даже засыпал в этом самом кресле, а затем просыпался укрытый каким-то теплым пледом, которого раньше тут не было. Регулусу особенно нравилась именно эта мелодия. Он говорил, что она вызывает в нем странные чувства, будто он полностью понимает ее, а мелодия будто написана про него. Говорил, что, когда он умрет, он будет жить в этой мелодии. Сириус на это лишь усмехался и заявлял, что брат несёт чушь. Новость про пропажу и возможную смерть Регулуса Блэка застала Сириуса врасплох… Он знал, что брат год назад присоединился к «Пожирателям Смерти», знал, что это очень плохая идея, и он не сомневался, что брат погиб именно из-за них. Наверное, идиот зашел слишком далеко. «Какой же идиот» проносилось в голове снова и снова, пока пальцы все еще не прекращаясь играли ту самую композицию. «Когда я умру, я буду жить в этой мелодии.» Идиот. Идиот. Идиот. Идиот. - Сириус.– неожиданно, но не слишком громко, даже как-то мягко, пронеслось откуда-то сзади. Пальцы замерли, а тело будто резко обмякло и обессилело. Теперь Сириус наконец почувствовал, как он устал. Римус тихонько подошел и не сказав ни слова приобнял все еще сидящего друга за плечи и притянул на себя. Ослабевший Сириус спокойно принял предложение и обхватил парня за талию, оперевшись головой об его живот. Он зарылся носом в мягкое тело и вдохнул знакомый успокаивающий запах, когда почувствовал чужие руки в своих волосах. Они мягко трепали длинные черные кудри и гладили кожу головы, расслабляя тело полностью. Вся эта нежность и мягкость, и недавняя напряженность и усталость, все это было слишком для Сириуса. Дыхание снова перехватило, и дрожь в теле вернулась. Он прижался к теплому телу сильнее, и почувствовал, что одежда друга начала намокать. Опомнившись, он резко отстранился и постарался быстро скрыть следы своей слабости с лица, не глядя в глаза напротив. Однако, он почувствовал нежные руки на своем лице, которые мягко обхватили и подняли его голову, заставляя смотреть на себя. Сириус не сопротивлялся, и все же встретился взглядом с другом. Не увидев никакого укора, и даже малейшего разочарования, а напротив, заметив только глубочайшую нежность, понимание и принятие в голубых глазах, Сириус расслабился и позволил себе сильнее прижаться к чужой руке, чуть наклонив голову. - Ему было семнадцать…– еле слышно, чуть надломившимся голосом сказал он, все еще глядя в глаза друга. Глаза снова намокли, и он опять прижался к телу Римуса. Римус прошептал тихое «Я знаю» в темные волосы и зарылся в них лицом. Они стояли так еще около получаса, пока Сириус полностью не успокоился и уже начал чуть ли не засыпать от усталости и тепла в объятьях друга. Уже вместе они покинули зал и вернулись в комнату Сириуса, где вдвоем легли в его постель. Не разрывая объятий Сириус уснул в руках Римуса, который скоро тоже отключился, и так они и спали до самого утра. А потом утром Сириус проснулся от запаха сладкого кофе с сиропом у своей постели и где-то глубоко в душе почувствовал надежду, что все еще будет хорошо, когда-нибудь точно.