Прежде чем свеча потухнет

      Тлеющее пламя костра грело её ноги. В глазах отражались его пляшущие языки, щёки и лоб горели от жара огня. Холодный, пустой голос ночи украдкой крался меж высоких деревьев, вился буйным зверем у порогов домов и поднимался к вершинам скал. В воздухе сегодняшнего дня свистел ветер, а треск тех дров, что были умело наколоты хозяином поместья, заполнял тишину, царившую в комнате большой залы такого же большого дома. Мавуика не любила вычурность. Ей было больше по душе, чтобы практично, но со вкусом. Ей нравились ковры из мохнатого зверя, нравились заваленные книгами столы, сползающая ткань с кроватей спален и обязательно расправленные балдахины на них, чтобы парчовые ткани закрывали сторону у окна. И чтобы горящих свечей было как можно больше. Так ночь казалась вдвойне притягательней.       Томительное ожидание щекотало её нервы, и без того напряжённые каждый раз, когда она оказывалась рядом с ним один на один. Она давно была готова к тому, что здесь и сейчас он встанет перед ней размашистой, высокой фигурой; скинет своё пальто, совсем не от того, что ему вдруг стало жарко, а потом и вовсе позволит ей снять с себя фатуйскую маску, которую брать в руки каждый раз оказывалось ничуть не легче от её веса. Но дрожь ресниц, едва-заметная от того, насколько темно было в зале, точно выдала бы с потрохами тот факт, что всё то время, которое она провела здесь, заставило её душу трепетать от ужаса. Она была вне себя от того, как сердце отстукивало под рёбрами и ей было до коликов в животе нужно знать, что будет дальше. С ним и с ней. С ними.       По слухам, ходившим в рядах Фатуи, сегодня Капитано вынужден будет покинуть Натлан. Глупые солдаты весь день шептались между собой о том, насколько же обманчивой оказалась фигура этого восхваляемого в силе человека, но она прекрасно знала, что одного его взгляда было бы достаточно, чтобы её руки опустились в тот же самый момент, как она занесла кулак для удара. Мавуика была податливее глины, а от того и сжималась в крохотный комок нервных окончаний внутри себя, боясь. Быть слабой — тяжелейший из всех возможных уроков, что он ей преподал. Однако Капитано вовсе не стремился сделать ей больно. Всё это лишь несло посыл его беспокойства за её собственное будущее — пока ты не осознаёшь силы того, кто находиться перед тобой, стоило бы побеспокоиться за его сохранность. Один неверный шаг — и твою жизнь прервёт кто-то, кому от рождения полагалась сила в разы разрушительней твоей. Всегда ведь найдётся кто-то сильнее?       — Чёрт, — тихо шепчет она, прихватив зубами перчатку с пальцев и потянув ту с руки, чтобы затем голой ладонью потянуть и вторую. Ей было по душе носить их, не смотря на то, что определенной НЕ любви к тому, чтобы запачкаться, у Мавуики не было. Скорее, это так, привычка, почерпнутая у хозяина этого дома.       Алые волосы колышутся в такт огню и она приподнимается, сделав несколько шагов к окну. Снова осматривает его, глядя в тьму ночных массивов гор, проходит несколько шагов туда и обратно, меряя ими комнату перед камином, а затем резко застывает перед зеркалом, смахивая невидимые пылинки с ткани костюма. Нужно выглядеть эталонно. Ибо за дверью, как на сцене ночных кошмаров, слышны тяжелые шаги приближающего к добыче хищника. Слишком отчётливо она запомнила того, кто приручил дикого зверя и посадил его на цепь, совершенно легко сделав ручным.       Мужчина закрывает за собой громоздкую дверь лёгким движением, будто тяжелое дерево с металлической отделкой ничего и не весило, и поворачивает голову в её сторону, наперёд зная, что ощущения от его взгляда всегда одни и те же — Мавуика каждым волоском на затылке ощущает, как он прожигает дыру в её голове. Умей его промёрзший до самых глубин океан голубых глаз давать хоть малейшую трещину в самообладании хозяина, она бы либо сильно этому обрадовалась, либо сильно об этом пожалела.       — Вижу, ты в добром здравии, — снова шепчет она, глядя на него через отражение в зеркале. Её губы сжимаются в тонкую, напряженную линию, и силуэт мужчины, до того стоящего у выхода, оборачивается к ней всем телом. Атмосфера молчания между ними казалась холоднее ветра за окном.       — Твоими стараниями, — ложь. Мужчина даже насмехается с ледяным и бэзэмоциональным настроением в голосе. Мавиука невольно морщит нос и отводит взгляд от его фигуры, вслушиваясь в приближающиеся к спине шаги. Всё это походило на проверку на прочность. Сколько ещё выдержит её сердце, спрашивала она себя. Столько, сколько пожелает он, отвечал ей внутренний голос.       — Как лестно. Ты на редкость добр сегодня, — она взмахивает волосами и тут же чувствует в них крепкую хватку его руки на затылке, приводящую её взгляд обратно к зеркалу. Мужчина наклоняется ниже, сгибаясь к её плечу, и холодная маска упирается в её щёку, тут же утопая в жаре кожи Богини. — Мне больно, — сопит она носом, хмуря высокий лоб, скрытый спадающими прядями. Знает, что в ответ и слова не получит, но упорно каждый раз говорит ему о том, что он приносит лишь разрушения.       Капитано обхватывает второй рукой её талию, прижимая женское тело к себе так крепко, что тепло её кожи просачивается под его одежду. Он хмыкает, плавно ведя рукой в когтистой перчатке вдоль тонкой талии и надрывает нить за нитью, раздирая то подобие одежды, что она называла «комбинезом». Разве это было похоже на что-то, что можно носить на улице, а не при нём? Отчётливая округлость её ягодиц и бёдер бросалась в глаза чрезмерно сильно, а от того любой, совершенно любой мог бы позариться на его добычу. Капитано вдруг впервые рычит. Рычит на неё.       — Какого чёрт-       — Закрой. Рот, — его приказной тон содрогается где-то на уровне глотки, вибрируя тяжелым басом с вдруг таким же потяжелевшим дыханием. Оно щекочет ей щёку, ухо и вроде лишь едва-едва раскачивает пряди, спадающие на лицо, но от того напрягает вовсе не меньше, заставляя губы снова послушно сжаться. — Ты ведь тоже слышала, о чём шепчутся в моих рядах? — он усмехается и оборачивает её к себе лицом, позволив ненадолго отстраниться от добычи. Мавуика слабо кивает и он позволяет себе продолжить, медленно обнажая один участок её кожи за другим. Это игра в терпимость. — Слухи распространяются быстрее, чем я успеваю совершить шаг, — кивает он в ответ, вернув тону прежнюю пустую интонацию. К чему он завёл эту тему? Разве что за тем, чтобы высмеять происходящее. Будто такому человеку, как он, будет дело до того, что говорят. Своей цели он всё ещё не добился — это очевидно — а значит и чужое мнение по его работе его не трогало.       Очевиднее лишь то, что ему наверняка нравится то, что он видит — иначе бы так легко не замолчал после того, о чём сам и заговорил.       И ведь правда — что в таком виде может не понравится? Его женщина, наконец абсолютно нагая, лишённая путей отхода, смотрит в кромешную тьму его маски, скрывающей лицо. Не боится вглядываться прямо в глаза, неспешно моргая пушистыми ресницами и не смея и слова вставить, пока Капитано не разрешит. Рук не поднимает, касаться не стремиться. За что он безумно ей благодарен. Вновь кивает, будто позволяя действовать, и тихо выдыхает воздух на уровне её лба, чувствуя, как тонкие женские руки слабо тянуться за пушистой накидкой.       Мужчина следит за каждым её движением — она точно знает об этом. Следит за тем, как она слегка переминается с ноги на ногу; за тем, как её соски от холода металла его формы твердеют; за тем, как грудь вздымается, выдавая участившееся дыхание. Она была ласковым языком пламени, опоясывающим его естество. Она умела укротить, приласкать, но не умела держать его в узде — это было его полем боя, где она лишь с позволения могла передвигать фигуры. Капитано не нужен контроль, ему нужна лишь её душа, столь яростно бьющаяся за ту свободу, что он когда-то у неё отнял.       Тяжелая шуба скатывается к мужским ногам со звоном нашивок, а вместе с ней с глухим стуком падает и всё обилие формы, что была своего рода бронёй для него. Она закрывала его слабость — человеческое сердце, бьющееся в груди, к которому Мавуика каждый раз смело опускала руки, водя пальчиками вдоль шрамов, рассекающих кожу прямо там, где должно было что-то стучать. Он был весь изранен. И сегодня на один шрам стало больше. Ожог зиял с левой стороны груди, затянувшийся, но не исчезнувший с уже изрядно изуродованной кожи. Аловолосая знала историю практически про каждую отметину и, увы, оказаться подобным напоминанием о себе она не стремилась. Хоть и знала, что вопрос этого боя — это вопрос времени.       Мужчина вздыхает полной грудью, заставляя Мавуику слегка отстранить ладонь, предположив, что рана ещё слишком свежа, чтобы перестать болеть, а затем робко целует место ожога, поднимая то ли умоляющий, то ли завороженный взгляд на его лицо.       — Могу я?.. — она облизывает губы. А Капитано медлит, выжидая несколько секунд её терпения прежде, чем позволить.       Маска отправляется вслед за формой.       Лицо его всё покрыто шрамами не меньше тела. Тот рубец над губой был оставлен, когда его ранили несколько лет назад. Тот, который через бровь и глаз, когда кожу копьём рассекли при взятии крепости. А этот, что на носу, от чужого меча, что разрезал кожу пусть и не глубоко, но, очевидно, совсем не щадя.       Мавуика гулко сглатывает, осторожно опуская ладонь на израненную мужскую щёку. Гладит пальцем, спускаясь им к его губам, и медленно оттягивает нижнюю из них, опустив свой взгляд. Их дыхание сплетается в единый клубок тревожных вдохов и запахов. От него пахло опасностью, а от неё желанием поглотить всю тьму. Она хотела его спасти, но он не хотел быть спасённым. Его война стремилась идти дальше, но её мир жил лишь потому, что войны в нём не было.       — Поцелуешь меня?… Прошу тебя, — её губы срываются на тихую мольбу и он снова рычит, будто борясь с самым страстным своим желанием — измучить бедную Богиню. Мужчина вновь берёт её за волосы, притягивая её лицо ближе, опаляет дыханием распахнутые уста, смочив их языком, как настоящий зверь, и только после умоляющего скулежа всё же позволяет им слиться в танце, пожирая огонь друг друга. Его язык скользит между припухлых лепестков, вторгаясь в горячий и слюнявый рот, и настолько жадно зубы обгладывают каждый её миллиметр, что женские ноги подкашиваются, сдавая бразды правления в руки хозяина.       Мавуика путает пальцы в длинных, чёрных, как воронье крыло, волосах. Она стонет низко и развратно, когда его рука шлёпает мягкую ягодицу, трясёт её в ладони и сжимает так сильно, что хочется взмолиться о нежности, а затем и вовсе вся обмякает, оседая куклой в его объятиях, усиливших хватку на её теле. Она погружается в них, заворачиваясь и позволяя спрятать себя от мира вокруг. Ей не нужен больше никто. Только он. Только его жадность и внимание.       — Горячая, — шепчет он рвано между касаниями их губ, вновь и вновь изучая миллиметры её кожи собственной. Резко разрывает их череду поцелуев, развернув её спиной к себе, и направляет её голову в зеркало. — Смотри. Смотри, как ты нуждаешься во мне, — хрипит он на её ухо, держа за подбородок, по которому с губ стекает их же слюна. Женская грудь вздымается, глаза горят безудержным огнём, а сосок, что он ловит пальцами, так резко колит от холода, что приходиться едва ли не взвыть от того, как хорошо ощущаются его руки на её теле. — Ты просто не представляешь, как часто я вспоминаю о том, что делаю с твоим телом ночью. Ты принадлежишь лишь мне. Ты только моя, Мавуика. Только моя.       Мужчина жадно вгрызается в её кожу. Отметины отдают холодом, а каждый след от зубов превращается в единую тропу, которую он размечает следуя собственным желаниям, заставляя её бёдра задрожать. Капитано снова одаривает ягодицу шлепком. Она же тяжело выдыхает, глотая стон и тут же оказывается вжата в зеркало, оперевшись руками о его раму.       — Что ты-       — Не смей отводить взгляда, — его губы ловят её ухо прежде, чем он выравнивается. Мужчина тяжело рычит, снова и снова, снова и снова, разводя пальцами сочащуюся промежность, а затем шлёпает её нежную кожу, размазывая всю проступившую смазку. Он слишком внимательно следит за тем, как вздрагивают её ягодицы, взмываясь каждый раз всё выше. И от такого зрелища член требовательно ноет о нужде прямо сейчас оказаться внутри, но вместо острого желания растянуть её наконец — Капитано вновь мучает умоляющее о пощаде тело. Его руки грубо проходятся по каждой её слабой точке, за что в отместку её крики и стоны разносятся по каждому уголку их спальни. Он просто чёртов глупец. Им завладела Богиня, которой нет и дела до того, с кем она сейчас трахается.       Алая кожа её щёк больше не была столь алой. В свете камина ягодицы её горели вишнёвым; бока, смятые и исцарапанные, при любом нажатии обретали цвет телесного, тут же окрашиваясь в соотвествующий правде, а затем следовала новая череда шлепков и укусов, за которой потянулась сладкая нега — Капитано наматывал её за волосы, скользя членом опасно близко к ноющей промежности. Его глаза — те, что этот дикий блеск скрыть будто и не старались — пожирали взглядом то, что он видел в отражении, вжавшись грудью в её изогнутую спину. Мужчина не на шутку был готов здесь и сейчас поглотить её огонь своим, более горячим и обжигающим, но для того, чтобы сделать то, чего так жаждали два разгоряченных тела, нужно было лишь…       — Вставь… Боже, вставь его в меня, я.. Я умоляю, — и его член тут же вторгался внутрь её жара, не заимев и тени задержки. Женская промежность тут же крепко-накрепко сжималась вокруг, и Капитано не стремился подстроиться — он начал двигаться, как остервенелый. Её глаза закатывались к затылку, она хрипло скулила, прося о большем, а он лишь нахально целовал её шею, упиваясь частыми-частыми шлепками их кожи, ведь трахал он её безудержно и грубо.       Прямо сейчас это он тянет её волосы, величаво натягивая их. Это он направляет её лицо ближе к зеркалу, заставляя следить за тем, как он опускает её на свой член. Его власть беспрекословна. И будь в ней хоть малейшая воля сопротивляться, вряд ли он до сих пор щадил бы ту, что обманула его. Ту, что сыграла в его игру не по его правилам.       Чёртова Богиня.       Как же ты посмела сотворить подобное?       Как же ты посмела пойти против того, кто всему тебя научил?

***

      Стрелка настенных часов скользнула вперёд. Капитано размеренно восседал напротив, позабыв об усталости и смирно следил за тем, как женский обнаженный стан, укрытый лишь тонким покрывалом, искал место, где бы пристроиться, чтобы было теплее. Ночью она практически всегда мёрзла, а потому он всегда позволял ей найти тепло в его руках.       Но вовсе не сегодня.       Тяжелая парча не закрыла её лицо от вставшего солнца. И те мужские руки, в которые он привык её прятать, не держали её сонного тела, возложенного на смявшиеся покрывала. Мавиука вдруг слишком судорожно поднялась, вырвавшись из оков сна, будто что-то прямо сейчас пожирало её тело и душу. Чёртов сон, что оказался реальней любого из всех возможных дней-сурка, некогда преследовавших её на службе у народа, был ярче и чётче наскальных рисунков Натлана. А ведь быть Богиней — значит брать ответственность. За абсолютно любые решения, принятые в абсолютно любое время. И яркие лучи солнца, скользящие по её лицу, ничуть не скрывали факт того, что эта ответственность вдруг оказалась тяжелее любого другого долга, возложенного на неё.       — Сколько не приручай дикого зверя, дикость его никуда не денется, — практически все свечи, горевшие с ночи, затухли уже давно, но, благо, оставалась одна — та последняя догорающая, которая грела своим огнём всё его хладеющее нутро. И прямо сейчас он держал пальцы у её фитиля, собираясь потушить единственный источник тепла в этой комнате. — Я не испытываю к этому ни отвращения, ни гнева. Ты знаешь, что вся моя жизнь состоит из сражений, я уничтожал полчища тварей и ни разу не позволил себе проиграть на пути, что избрал. И даже эта победа, что досталась тебе по нашему обоюдному согласию, меня не волнует. Меня волнует лишь Пиро гнозис, хоть ты и сама прекрасно знаешь об этом, — Мавуика вдруг осознаёт, что сна страшнее этого ей больше никогда не удастся увидеть. Она распахивает глаза в немом шоке. Что он делает? Что говорит? К чему клонит? Откуда всё знает?       — И судя по моим данным, ты кое о чём забыла мне рассказать, Мавуика. Разреши эту загадку, скажи, если мне солгали мои же солдаты и гнозис, всё же, у тебя. Ведь украшать пику именно твоей срубленной головой мне, отнюдь, не по душе.       У всех свечей, увы, один конец. Им всего-навсего суждено потухнуть всем до единой. Во благо того мира, что возродиться из их останков.