Ещё...

«Ещё пятьдесят вольт!» Разбитый на тысячи мелких частиц ультразвука, больно впивающегося в каждый нейрон, голос Сайфера звучал сейчас везде. Мелкие смешки, издаваемые им периодически, были похожи на сильные помехи в радио, а щелчки пальцев, вечно предшествующие очередному кошмару, который он создаст, больно толкали барабанные перепонки грозясь их разорвать. Всё вокруг мешало сосредоточится, каждая мельчайшая деталь окружения слепила глаза, или слишком громко отдавалась в ушах, так и норовя отвлечь от чего-то важного — мелкой мысли на периферии сознания, которая ползла маленьким червём сквозь податливую кожицу только что разделанной рыбы. Мешало уловить её всё, а в особенности запах, который неприятно раздражал обонятельный нерв. Смешавший в себе подпалёную кожу, волосы и ткань одежды, он передавал чувство отвращения к собственному бытию, а с каждой новой волной тока, которая проходила через весь организм, этот запах всё больше и больше впаивался в нос, оставлял там сухой осадок от которого хотелось закашлятся, но тело, сведённое в судороге, не хотело даже расслабить часть мышц, продолжая до боли сжимать челюсти с уже ноющими от давления кровоточащими дёснами. Синие цепи сильнее затягивались на стёртых запястьях с каждым новым разрядом. Гогочущие голоса демонов внизу становились громче. Но не громче голоса Билла, который так и оставался самым раздражающим и ненавистным среди всего этого круговорота различных звуков. Его голос иголками протыкал голову Форда. Он мучил Форда. Ненавидел Форда, также как Форд ненавидел его. С каждым новым разрядом вокруг его глаз на жёлктой кладке кирпича образовывалось подобие морщинок, которые появляются у людей, когда они зло улыбаются, когда скалятся, злорадствуют и упиваются своим превосходством. Биллу нравился любой вид превосходства: над Фордом, жителями этого захолустья, своими приспешниками, мирами, вселенными… . Эта улыбка, так грубо украденная за множество лет прибывания в трёхмерном измерении, показывала именно это… Но Форду, по большей части, сейчас было всё равно. Он елозил, пытался поменять положение своих затёкших конечностей, хоть чуть-чуть обернуть ситуацию в свою сторону. Внимания учёного было утеряно и Билла это злило. Не только потому что тот не говорил то заветное уравнение с помощью которого… «Ваше измерение научится зажигать, Форди! Я создам прикольный мир!..» Но и потому что он хотел показать этому шестипалому человеческому выскочке то самое превосходство, которое так прибавляло ему чувства значимости. Новые разряды больно разносились по всему телу учёного, от одежды шёл дым, волосы спаялись с кусочками кожи, а кровоточащие раны пахли горелой плотью и пластиком. Язык заплетаясь говорил какие-то проклятия, мольбы не трогать семью, опухшие глаза пробовали открыться, но безуспешно: когда перед размытым взором возникала знакомая геометрическая фигура, они тут же предпочитали слипнуться обратно, будто пытаясь спрятаться в грёзах о том что это плохой сон. Ещё. Пятьдесят. Вольт. Стэнфорд подскочил на койке, мерно покачеваемый корабельной тряской. Во рту было сухо, голова сильно чесалась, всё тело вспотело, подрагивая от любых колебаний воздуха. Он медленно поднялся и, добравшись до запасов воды, приложился к горлышку большой фляги. Тело всё ещё продолжало подрагивать, разнося по организму холодок только что полученной жидкости. Глаза тут же неприятно защипало. Он вернулся к койке, доставая из тумбочки пару белых таблеток, которые тут же исчезли во рту, неприятно вставая комом посреди горла. Полноценные слёзы появились спустя минут пять бесцельного разглядывания узоров дерева на потолке. Они текли медленно, будто нехотя, раздражая кожу и оставляя холодные солёные дорожки, которые уже начинали стягивать кожу вокруг, высасывая из неё здоровый цвет и влагу. Мысли медленно возились в голове как опарыши в сгнившем куске мяса, коим Форд и чувствоал себя время от времени. Возраст медленно брал своё, распространяясь опухолью по организму. Руки клинило в неподходящие моменты, нога долго ныла прося отдыха, в спину стреляли зажатые меж износившимися позвонками нервы. Было больно, было неприятно. Его брат бодрячком прыгал по палубе пуляя гарпуны в кракенов, а он периодически не мог даже из каюты выйти. Он злился, его брат не подозревал, но Форд знал что стало виной его ухудшающегося с каждым днём состояния. Он знал и от этого злился ещё больше. Во снах к нему приходили лишь воспоминания о днях проведённых в пирамиде, выступая будто насмешкой над его медленно умирающим мозгом. Дыхание сбилось от новой нахлынувшей волны воспоминаний, сердце часто-часто забилось, больно впиваясь в грудную клетку. Левое плечо свело, как и сторону лица, стало невыносимо больно, и не только физически. Мозг медленно утопал в обиде и ненависти, оправданиях, попытках вспомнить что-нибудь тёплое. Но даже краем уха слыша сопение брата рядом на соседней койке, Форд не мог сосредоточится на этом. Ненависть и безысходность накрывали его. Чувство обиды за упущенные моменты жизни, за выборы, которые нельзя исправить. От каждой такой мысли сердце его сжималось как умирающая на руках птица. Он поднял правую руку, посмотрел на свои необычно мерзкие в этот момент пальцы. Обессилев эта рука упала на грудь, ещё капли слёз скатились по лицу. Сквозь тьму, в которую он…не так давно…а может и больше…упал, Форд слышал голос Стэнли, чувствоал мимолётные прикосновения к своей коже. Чувствовал как его что-то обжигает, пытался отдёрнуться, но безуспешно, будто не шевелился и вовсе. Уши словно ватой набитые, не пропускали ни единого шороха в эту непонятную пустоту, собственное тело лёгкое и не принадлежащее ему парило где-то далеко, но при этом одновременно близко. Становилось холодно время от времени, с каждой секундой будто иголочки иния впивались в клетки кожи, разрывая мембрану и заставляя застыть каждый процесс обеспечивающий жизнь. И наверное он так бы и продолжал чувствовать этот холод, если бы не услышал… «Ещё пятьдесят вольт!»